Андрей Лях - Реквием по пилоту

Рамирес, даже не сняв плаща, сидел в кресле, вытянув ноги, и мрачно смотрел в только что разожженный камин. Борода его на сей раз соприкасалась с шеей без помехи галстука, брошенного здесь же рядом. На вошедшую Ингу авантюрист как будто даже и не обратил внимания и лишь спустя минуту сказал без всякого выражения:

— Дура.

И затем, повернув наконец к дочери голову, заорал уже от души:

— Дура! Ну что ты наделала? Ты хоть знаешь, каких дел натворила? Ни черта ты не знаешь…

Инга ахнула и попыталась сконцентрироваться. Без толку. Перед ней сидел единственный человек, для которого тяжкий молот ее ведьминской мощи был что полет мотылька над цветущим полем.

— Зачем, дурища? Он же ребенок, а ты отняла у него любимую игрушку! Теперь все к черту полетит. — Рамирес с чувством вставил каталонское словцо. — Тридцать лет я… — Следующее слово было итальянским.

— Я люблю его, — ответила Инга. — А он не знает и не узнает.

На любовь Пиредре было наплевать со всех башен Гауди.

— Ах, он не узнает? Скажи, пожалуйста! Какими идиотами бывают умные люди… Кому подчиняется вся охрана? Ты знаешь, что они тебя потеряли в двух шагах от той гостиницы? Доложили мне, доложат и ему. Думаешь, он не сложит два и два?

— Ты ругаешь меня не за преступление, а за глупость, — заметила Инга.

— Да! Это хуже, чем преступление, это преступная глупость, — невольно цитируя классика, гневно признал Рамирес. — Что, непременно надо было вплотную подходить? Ты бы еще разводным ключом ее треснула, мадам Кастаньеда… Ну что мне теперь прикажешь делать?

Странное, доселе не случавшееся взаимопонимание установилось вдруг в эту минуту между отцом и дочерью.

— Я нарушила какие-то твои планы?

— Ты нарушила все мои планы. Ты замуж за него собралась? Ты думаешь, ты его знаешь? Ты считаешь, он твой добрый друг? Сказал бы я тебе… — Рамирес с досадой отвернулся. — Мои планы ее волнуют… Я тебе сейчас скажу о твоих планах. Извини, дорогая дочурка, но твоя песенка спета.

— Ты думаешь…

— Я думаю. Ты у него маузеры видела? Он тебе показывал?

— Нет. Кольты его я знаю.

— Он твои кольты завтра выкинет в канаву!

— Он же их любит.

— Много ты считаешься с тем, что он любит… Ящики такие полированные, в оружейном шкафу, из каждого ручка торчит?

— Да, как-то видела.

— Так, он тебе их не показывал… «Маузерверке», настоящая «девятка», там патроны почти винтовочные, вот! — Желтым ногтем Рамирес отмерил две с лишним фаланги своего музыкального пальца. — Продырявит тебе башку, будет там… два на два дюйма. Узнаешь тогда доброго друга…

— Что же мне делать?

— Не знаю. У тебя гастроли в Стимфале? Ну, два дня он будет хоронить… Собирайся и сейчас же, немедленно улетай. Все. Вещи брось, там купишь. Может быть… хотя и не верится.

Инга присела на край стола, погладила резной торец столешницы:

— Ты приказал убить Эрлена?

— А, он и про это тебе рассказывал? Да, приказал, приказал. Твой Эрлен одним словом и меня, и Звонаря, и всю компанию может отправить в такие места, откуда ты нас не скоро получишь. В нашем деле такое бывает сплошь и рядом… Знаю, знаю, что ты думаешь: что мы с тобой одного поля ягодицы — что ж, ты мне дочь.

— У тебя тоже неприятности?

— Да-с, не скрою, дела дрянь. — Рамирес устал злиться, и природная жизнерадостность постепенно брала свое. — Скорее всего, моя прелесть, твой папочка тоже вскорости употребит политический маневр под названием «ноги». Твоя бурная деятельность также в немалой степени этому посодействовала. Наш чертушка теперь взбесится, сграбастает вот те самые зональные пугачи, и ищи ветра в поле… А мне куда? Что я железке объясню? Извините реликодушно, проморгал собственную дочь? Лихо у тебя вышло, калды-балды… Нет, слуга покорный, увольте.

— А как же концерн?

— Моя дорогая, я не Луи Четырнадцатый, но скажу: концерн — это я. Наша музыка сыграет в ящик… — Пиредра вдруг состроил самую утешающую гримасу и предложил: — Давай выпьем, а то мне чего-то не хватает.

В отличие от Звонаря, для которого все связанное со спиртным начиналось и кончалось словом «виски», Рамирес был гурманом и знатоком всего мирового, а в том числе и французского, винодельческого искусства. Он поднялся, освободился от плаща, повращал круглый, встроенный в стенку бар, достал бутылку и разлил коньяк в специальные хрустальные рюмки:

— За твое здоровье, благоразумная дочь, — и сделал Инге еще одну рожу, из тех, что так веселили ее в детстве. — За твои необычайные успехи. Допивай и беги отсюда со всех ног.

— Ох, мое серебро, — спохватилась Инга. — Я же все оставила!

— Серебряные будут ручки у гроба! — снова рявкнул Пиредра. — Живо!

Под влиянием ситуации и коньяка у Инги открылось второе зрение. Другими глазами она увидела всю картину: боже, да мы и вправду гангстерская семья, отец и дочь… вот как это выглядит! Что-то незнакомое пробудилось в ней.

— Па, — сказала она, — почему мы не говорили так раньше? Наверное, это я виновата, я даже не пробовала тебя понять. Ты был слишком добр ко мне… Знаешь, у нас есть еще шанс. Я чувствую, сейчас мы расстаемся, и надолго, но я тебе обещаю, может быть, через несколько лет, я буду ждать, мы обязательно встретимся и расскажем друг другу все до конца. Я очень этого хочу.

— За чем же дело стало, — проворчал Рамирес. — Ты только постарайся дальше без глупостей. Будь хорошей мышкой. А маме мы ничего не скажем.

Оставшись в одиночестве, Звонарь прошелся по комнате, вытащил еще одну сигарету, постоял у окна. Да, надо же, сын Диноэла. Тратера, покинутая, почти позабытая родина. Блудный сын… Наверное, стоят еще те леса, и паутина летит в сентябре, по долинам текут реки, у мостов города, у мельниц запруды, ветер волнует море еловых ветвей… Какой овраг был в том буковом лесу! На что он променял все это? На две кольтовские штамповки? Зачем? Затем, чтобы убивать горемычного сына горемычного отца Терра-Эттина? Но ведь нет уже страшного неумолимого герцога, нет и рыжего палача Монмаута, никто не ищет и не ловит давно умершего разбойника Сталбриджа! Показать Колхии свой родной край, она-то ведь ничего подобного не видела!

Вот мысль. Гуго утопил окурок в унитазе, затем, верный привычке бережно относиться к еде, проделал следующую простейшую манипуляцию: все недоеденное прикрыл тарелками и затолкал в холодильник, потом допил стакан и занялся грязной посудой, включив для начала телевизор — опыт подсказывал, что быть в курсе последних новостей иной раз весьма невредно для здоровья. Задвинув стену, он покатил столик на кухню. В эфире шел разговор о каком-то конгрессе, о чьем-то выступлении, и вдруг померещилось имя Колхии. Столкнув разом все, что было под рукой, в посудомоечную машину, Звонарь вернулся в гостиную.