Ян Вайсс - В стране наших внуков

Мы летим на восток. Моторы тихо трещат, словно цикады в жнивье. Крошечные самолеты и крылатые исчезают один за другим, и понемногу мы теряем их из виду.

Вокруг бассейна в эту пору царит тишина. Женщины в купальных халатах и часть мужчин, полуобнаженных, с расслабленными мускулами под загорелой кожей, дремлют в креслах, другие развлекаются в залах для игр или на кортах, или же прогуливаются и беседуют; высота придает их речи легкость и возвышенность.

Среди пассажиров находится воздушный ныряльщик Вацлав, награжденный орденом Отваги; он летает на своих крыльях лучше птицы; ему ничего не стоит поймать на лету жемчужину, брошенную с палубы. Здесь и мастер максимальных глубин геолог Петр — ему сто двенадцать лет, — который при геологической разведке под моравской пропастью пробурил самую глубокую скважину в недра земли. Здесь и Адам, один из первых, кто побывал на Луне. Здесь и мастер высоких урожаев хлопка Антонин, который в этот момент как раз смотрит через полевой бинокль на землю.

Как прекрасна земля, которую он видит! Золотые квадраты и прямоугольники, обрамленные синезеленым бордюром лесов, извилины реки, напоминающей заплетенную из серебряных волос косу, в которую воткнуты гребешки плотин. Капилляры водных трасс и каналов, заросли хмеля на холмах, сады, виноградники. Ослепительный блеск озера, обузданного бесконечной плотиной, на берегу озера кажущийся безлюдным белый город, погруженный в глубокое молчание.

— Вон, вон! — показывает Антонин. — Это наш агрогород! А вон там на небе — ты видишь ту огромную лейку? Она поливает хлопковые поля, а потом мы будем собирать урожай…

— Ну, этот хлопок ты собирать уже не будешь, разве что на расстоянии, шутит диспетчер Ян.

Сидя в своей кабине и нажимая кнопки (а их не больше, чем пуговиц у него на рубашке), он управляет всей дневной добычей оловянного рудника.

— Там!

И стройная девушка в широкой соломенной шляпе навела свой биноколь в ту сторону. Это Аничка, воспитательница в детском саду; по средам она, кроме того, работает стюардессой на воздушном корабле, а также участвует в спектаклях и танцует в судовом ансамбле на радость себе и экипажу.

— Вон там! — показывает она пальцем вниз, будто все, что она видит, происходит лишь в нескольких шагах от них. — Твой дождь, Тоник, льется на спортивную площадку в виде сплошных радужных струй. Посмотри на тех карапузиков, они, точно жеребята, ловят капли раскрытыми ротиками…

Антонин быстро подходит к огромному биноклю, установленному на штативе.

— Они машут нам рубашонками! — растроганно говорит он и вдруг разражается бранью: — Черт возьми! Двое там дерутся! Сейчас же прекратите, ребята! Антонин отталкивает бинокль, словно он мешает ему, и сам улыбается обману зрения.

— Теперь на свете еще только, то есть уже только, дети дерутся! отмечает Аничка и издали посылает им свою улыбку, всепонимающую улыбку воспитательницы вот таких малышей…

Наступила ночь, мягкая и нежная, как бархат, утканный золотыми звездами. Аничка не может уснуть. Она выходит на палубу. На корме, в уголочке, она находит свободную кушетку. Две голубые занавески по ее бокам слабо раздуваются от легкого ветерка.

Аничка ложится. Она лежит, подняв подбородок вверх, раскинув руки, похожая на большого ребенка.

Девушка вспоминает о своем любимом и о таких же вот звездах, под которыми родилась их робкая любовь, о его глазах, в глубине которых она с затаенным дыханием прочитала, что ее еще что-то ожидает и что именно это будет самым важным и самым изумительным из всего того, что таит в себе человеческое тело. Что чудеса совершаются не только вокруг нас, но и в нас самих, и они-то и есть самые прекрасные. Что единственное и настоящее счастье в этом мире может дать человеку только человек.

Ее Павел — один из строителей обсерватории на горе Братства, купол которой в ясную погоду виден даже в Градце![18] Такой же робкий, как и она, он все знает и все понимает, кроме женщин. Он прошел вдоль и поперек все части света, и только этой страны еще не знает. Это таинственный остров, который лежит перед ним, и он боится открыть его.

Их руки сплетаются, их губы жаждут слиться в поцелуе, но до сих пор они ни разу не поцеловались — вот какая это любовь! Павел такой же непорочный, как и она. И, если он когда-нибудь сорвет этот цветок, то он и себя сорвет!

Ей вспомнился закат солнца, который она наблюдала, сидя рядом с любимым. Как это было изумительно, каким мощным порывом были объяты его тело и душа, какие струны зазвучали в нем, куда он вознесся со своими планами; а потом он улетел, и все закаты солнца поблекли и погасли…

Так грезила Аничка с закрытыми глазами.

И вдруг она вздрогнула от неожиданного толчка.

Что-то мягкое, шелковистое упало ей на глаза, черный мешок мрака навалился на грудь, и в этот момент она почувствовала на своих губах чье-то горячее прикосновение. Она хотела кричать и не могла. Хотела кусаться, драться, выплюнуть эти дерзкие уста, но, прежде чем она опомнилась, все исчезло. Но это была не галлюцинация, это был поцелуй кого-то чужого, продолжавшийся одно лишь мгновение. Аничка вспомнила Павла и с ужасом поняла, что все кончено. Она чувствовала, что изо рта у нее льется кровь…

Девушка стала звать на помощь. Раздались тревожные звуки сирены.

Проснулись спавшие пассажиры и выбежали из своих кают. Они нашли ее потрясенной и подавленной, лицо она закрыла всеми десятью пальцами, из-под которых текли слезы. Антонин взял Аничку за руку, стараясь заглянуть ей в лицо. Но она вырвалась и, прежде чем он мог помешать ей, вскочила на перила и бросилась вниз.

— Ныряльщик! — закричало в одно и то же время несколько голосов, но в этом крике о помощи не было надобности. Стройный, худощавый юноша уже застегивал свой комбинезон с крыльями. Задержавшись на перилах, он вытянул вперед руки и скользнул вниз головой в воздушное пространство. Световая рука прожектора опустилась глубоко в темноту и нащупала на дне светлую точку. За ней следом и бросился стремглав ныряльщик Вацлав, как альбатрос за своей добычей…

Все пассажиры сошлись на том, что человеку, совершившему такое преступление, нет места в их обществе. Никто не требует его признания, никто не интересуется его именем. Для всех было бы тягостно и невыносимо смотреть ему в лицо. Как только стемнеет, пусть он использует свой парашют…

Так он и сделал: ночью он исчез тихо и незаметно, свидетелей его ухода не было, его имя не было произнесено. На следующее утро, когда пассажиры обменивались пожеланиями счастья и радости в новом дне, на одного человека стало меньше — вот и все…