Джон Ринго - Дорога на Дамаск

Узурпация власти — один из смертных грехов, на которые способен лишь сухопутный линкор с окончательно подорванной психикой. Такое грехопадение автоматически влечет за собой включение протокола перезагрузки электронного мозга, кладущего конец любым самостоятельным действиям вышедшего из строя линкора. И неудивительно — что может быть страшнее взбесившейся боевой машины весом четырнадцать тысяч тонн! Когда речь идет о человеческой жизни, никто не думает о мотивах, подтолкнувших линкор к тем или иным действиям…

Голос Зелока вывел меня из задумчивости:

— Голосование состоится через шесть дней. Еще до этого срока ты должен предоставить мне сведения о замыслах диссидентов. После этого я скажу, что ты должен делать дальше.

Президент прерывает связь со мной и тут же набирает номер Витторио Санторини. Я прикидываю, входит ли сейчас в мои обязанности прослушивание их разговора, но, прежде чем я прихожу к какому-либо выводу, Санторини берет трубку.

— Витторио! — кричит Зелок. — У меня замечательные новости… Нет, это не телефонный разговор. Встретимся как обычно?.. Да! В полпятого?.. Отлично. Ты просто не представляешь, что я узнал!

Президент бросает трубку, так и не сообщив основателю и лидеру ДЖАБ’ы, что именно он узнал. Ломать сейчас над этим голову не имеет ни малейшего смысла. Вместо этого я принимаюсь за кропотливый труд, пытаясь выяснить, что же произошло за последние десять лет. Надо узнать, что делают и о чем думают диссиденты, о которых упоминал президент Зелок. Впрочем, я не уверен в том, что, даже собрав нужную информацию.

я пойму, как мне следует действовать дальше. Жаль, что мне придется выполнять указания человека, которому не доверял Саймон Хрустинов, но делать нечего…

В отличие от Жофра Зелока у меня сейчас нет никаких причин для радости.

Саймон то терял сознание, то снова приходил в себя. Его терзала непереносимая боль, от которой спасали только провалы в бездну, где он не ощущал никакой связи ни с самим собой, ни с окружающим его миром. Казалось, он плывет сквозь густой туман, натыкаясь на скрытые его волокнами острые как бритва клинки. Саймон не понимал, где находится и что с ним. Он не помнил ничего, кроме вспышки смертельного страха, поглотившей все остальные чувства помимо боли.

Внезапно боль прошла, и Саймон провалился в бездонный черный колодец, в котором не существовало ничего, даже его самого. Когда у него в глазах просветлело, он удивился ясности собственных мыслей. Через несколько мгновений Саймон понял, что вообще ничего не чувствует. Он испугался, и в голове у него, как ни странно, все прояснилось. С трудом открыв глаза, Саймон увидел светлые стены малюсенького помещения, в котором стояла его койка. Его удивил низкий потолок. Неужели после всего что с ним произошло, его даже не поместили в больницу?! А вдруг он в руках Санторини? Неужели его похитили?!.

Саймон потянулся было к наручному коммуникационному устройству, чтобы связаться с «Блудным Сыном», и к собственному ужасу обнаружил, что не только ничего не чувствует, но и вообще не в состоянии двигаться. Как он ни старался, ему не удалось пошевелить даже пальцем. В душу к нему снова закрался липкий страх. Повнимательнее разглядев помещение, он подумал, что такие стены больше напоминают переборки космического корабля!

Саймон все еще гадал, почему оказался на корабле, когда у него за спиной раздалось характерное шипение люка, открывающегося в переборке.

— Вы наконец очнулись, полковник! — сказал кто-то спокойным, негромким голосом.

Через мгновение перед глазами Саймона предстал незнакомец в белом халате.

— Меня зовут доктор Зарек, — представился он. — Нет! Не пытайтесь двигаться. Мы затормозили вашу нервную систему, чтобы вы случайно не пошевелились. Вы помните, что с вами произошло?

Саймон был не в силах покачать головой. Голосовые связки тоже ему не повиновались.

— Ну это уж слишком, — нахмурился врач и поколдовал над невидимыми Саймону приборами.

Саймону стало больно, и он умудрился втянуть воздух сквозь сжатые зубы. Его организм начал реагировать на причиненные ему чудовищные повреждения.

Внезапно Саймон почувствовал, что может тихонько шевелить языком и губами.

— Что со мной? — еле слышно прошептал он.

— Ваш аэромобиль разбился. Не будь вы офицером Кибернетической бригады, я бы предположил, что вам ужасно повезло, а сейчас просто констатирую, что броня, в которую был предусмотрительно закован ваш летательный аппарат, спасла вам жизнь.

— Меня сбили? — с трудом выговорил Саймон.

— Вряд ли, — отведя взгляд, ответил доктор Зарек. — Ваш линкор так не считает. Я присутствовал при его разговоре с вашей супругой, и он не упоминал поразивших вас ракет.

— Кроме того, — со странным выражением на лице добавил врач, — линкор просил извиниться перед вами как раз за то, что все время высматривал ракеты и не принял во внимание возможность диверсии.

Саймон прищурился и тут же застонал. Что же стало с его телом, если даже малейшее движение причиняет ему такую адскую боль?! Потом Саймон заставил себя задуматься о более важных вещах. Если «Блудный Сын» подозревает диверсию, то так оно наверняка и есть. Почему же он сам ничего не помнит?!

— Я ничего не помню, — прошептал Саймон.

— Чему же тут удивляться?! — нахмурившись, воскликнул Зарек. — Ваш мозг отказывается извлекать из памяти страшные воспоминания. Это защитная реакция. Другие части организма тоже умеют вырабатывать большие количества эндорфина, чтобы заглушить даже самую сильную боль, пока человек не окажется в безопасности. В момент аварии вы поняли, что вас решили погубить, и ужаснулись участи жены и дочери, оставшихся в лапах убийц. Не волнуйтесь, память к вам вернется, но это произойдет не раньше, чем ваш мозг поймет, что у вас достаточно окрепла психика.

Объяснение было правдоподобным, хотя Саймона и не утешала мысль о том, что его организмом заправляют не зависящие от его воли процессы, способные скрыть от него важную информацию. Потом ему в голову пришла новая мысль, и он еще больше заволновался:

— А где Кафари?

— Она осталась на Джефферсоне. Не захотела бросить там дочь. А вы на борту малийского грузового корабля. Мы летим на Вишну… Я работал главным хирургом Джефферсонской Университетской больницы, — продолжал доктор Зарек. — Мы собрали консилиум лучших хирургов, чтобы спасти вам жизнь, и сделали все, что было в наших силах. Но, к сожалению, на Джефферсоне просто нет оборудования, которое необходимо для вашего лечения.

— Вы были главным хирургом?.. — удивленно спросил Саймон.

— Я, так же как и вы, внимательно следил за ДЖАБ’ой, — глядя прямо в глаза Саймону, сказал Зарек. — И мне тоже не нравится эта партия… Все средства массовой информации на Джефферсоне сразу раструбили о том, что бригада вас отзывает… А как они злорадствовали по поводу аварии?! Вы не представляете себе, что они пишут: «Уволенный с позором в отставку офицер предпочел самоубийство военному трибуналу»!