Марина и Сергей Дяченко - «Если», 2000 № 07

Э.Г.: Действительно, воображение — это неотъемлемое свойство человеческого разума. Не исключено, что первая обезьяна, сумевшая вообразить банан, была уже почти человеком. Первый же человек, сумевший запечатлеть воображаемое, в вербальной или визуальной форме, стал почти богом или, по крайней мере, культурным героем. Но это все высокие материи… А вот что касается едоков и гурманов, то в связи с этим хотелось бы перейти к ответственности «шеф-поваров» за конечный продукт. Ответственность творца за свое создание — тема, со времен Мэри Шелли вполне отработанная в литературе и ее окрестностях. Однако вечность проблемы не снимает необходимости ее корректного решения. Как говаривал К. Х. Хунта: «Мы сами знаем, что она не имеет решения. Мы хотим знать, как ее решать». Фантастическая литература (а ныне и кинематограф) оперирует воображением человека, и стало быть, влияет на планы и структуры поведения личности или даже социального страта в большей степени, нежели иные формы коммуникаций. Ко всему еще у юных читателей резистентность к вымыслу весьма невысока. Дело не в том, что в какой-то момент вымышленные миры становятся для них реальнее и привлекательнее действительности. Просто любое неординарное произведение в той или иной степени программирует судьбу читателя, оказывает явное или неявное воздействие на формируемую систему ценностей, и не всегда результат адекватен замыслу. Самооценка творческой личности в каком-то аспекте подобна маятнику — то он мнит себя высшим существом, по единому слову которого конструируется мироздание, то в самоуничижении готов посыпать голову пеплом, ибо уверен в бессмысленности своих потуг. Но есть демиурги, итог деятельности которых определяется обществом как социально значимый, творчество которых очевидным образом повлияло на судьбы десятков, сотен, тысяч людей, а фрагменты их творчества вошли в обыденное сознание на уровне идиоматики, образов и поведенческих стереотипов. Вам никогда не было страшно за тех, кого вы «приручили»?

Б.Н.: Я никогда не верил (и не верю сейчас), что литература способна существенно повлиять на судьбу человека. Побудить к какому-то конкретному поступку — да, пожалуй. Сделать добрее (злее, мягче, веселее, агрессивнее) — да: на полчаса, на час, на один день, но никак не более. Бывают, конечно, в жизни некоторых (очень немногих!) людей «книги-революции», книги, переворачивающие мировоззрение или хотя бы оставляющие неизгладимый след на всю последующую жизнь. Но это редкость, большая редкость. (Я лично знавал только одного такого человека: он прочитал в возрасте «наступающей зрелости» «Американскую трагедию» Драйзера, и эта книга определила все его сексуальное поведение на добрые два десятка лет). Разумеется, имеет место некий кумулятивный эффект. Из мальчишки, регулярно читающего хорошие книги, вырастает зачастую (хотя и не обязательно) хороший человек, но — почему? Может быть, потому только, что все это время он находился в ситуации, когда в руках у него оказывались именно хорошие книги (а не что попало)? Или вообще — может быть, дело в том, что взросление его происходило в мире, где принято читать (а не пить водку, торчать в подъездах, шкодить по подворотням)? По моим личным наблюдениям в процессе формирования личности литература занимает лишь какое-нибудь…над-цатое место, безнадежно уступая влиянию друзей, родителей, школы, улицы. Есть сколько угодно примеров, когда чтение хорошей литературы не помогло человеку стать ни добрым, ни честным, ни порядочным, и есть сколько угодно примеров малограмотных и в то же время вполне достойных людей. Что же касается ответственности за «приручение», я окончательно прекратил рефлексирование по этому поводу, когда лет семь-восемь назад прочитал в газете интервью с профессиональным наемником, мальчишечкой лет двадцати, успевшем жестоко повоевать и в Карабахе, и в Абхазии, и в Приднестровье. Любимые книги у него были «Трудно быть богом» и «Обитаемый остров». В этот момент я окончательно понял: нет, не дано нашему слову отозваться в тех душах, на которые оно вроде бы изначально сориентировано. Книга уходит «в народ» и живет там своей жизнью, предсказать которую не в наших силах. Она лишь изредка способна что-либо изменить в читателе, а если такое изменение и происходит, то — Боже мой! — иногда лучше бы оно не происходило вовсе. Поэтому, на мой взгляд, лучшая судьба, которая может быть у книги, это когда ее разбирают на поговорки и повседневные шутки. Это, по крайней мере, безвредно.

Э.Г.: Попытаюсь уйти от соблазна перевести разговор на конкретные книги, хотя именно в «Трудно быть богом» в одном абзаце было предсказано, что случится с нашей страной, а в «Обитаемом острове» показано, что станет тому причиной. Но подобные упражнения в экзегетике могут быть двояко преподнесены любителями толкований. Скажу только, что вы, мне кажется, сформулировали принцип литературной неопределенности (коряво звучит, но вполне коррелирует с принципом Гейзенберга), который выводит обратную пропорциональность силы воздействия художественного произведения к предсказуемости его воздействия на определенную аудиторию… Впрочем, этак мы и до «квантового литературоведения» договоримся!.. Возвращаясь к нашей фантастике, все же отмечу, что точка зрения авторитета (привет от иезуитов?) имеет немалое значение для активных читателей и авторов. Особенно, когда дело касается всяких призов и премий. К моему удивлению даже люди весьма просвещенные и наделенные изрядным чувством юмора воспринимают порой все это слишком серьезно, а порой и болезненно. Так, например, последнее вручение одной весьма престижной литературной награды вызвало активное непонимание почтенной публики. Означенной публике весьма хотелось узнать о критериях оценки. Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь?

Б.Н.: Невероятно трудно объяснить, почему тебе понравилась та или иная книга. То ли дело долбать, изничтожать и разносить. Ну, скажем так: книга Пелевина (при всех ее недостатках) показалась мне наиболее интересной, значительной, яркой, необычной и впечатляющей, нежели любая другая из предложенного списка. Если угодно: она лучше других мне запомнилась, хотя прочитал я ее первой. Повторяю: при всех ее недостатках, которых немало и которые легко формулируются — в отличие от достоинств, которые скорее ощущаются, чем поддаются логическому анализу.

Э.Г.: Логический анализ — удел критиков, поверяющих гармонией алгебру. Но это частности… Что же касается общих проблем, не могу не затронуть одной темы, которая в последнее время звучит в ряде публикаций. Ее смысл заключается в том, что фантастическая литература — это своего рода атрибут некоего имперского вектора. То есть в странах, когда-либо бывших империями (Великобритания, Германия, Франция, Япония, СССР) успел появиться мощный пласт фантастики, а ныне доминирует фантастика единственной (правда, латентной) империи — США. Имперская идеология до поры до времени успешно оперирует некими архетипами, вытесняя рациональное мифологическим. С другой стороны, стремление к выходу из повседневности, обращение к лучшим свойствам человека создали мир Полудня. Мне приходилось не раз слышать утверждение весьма уважаемых исследователей фантастики о том, что этот мир — идеальная Империя в ее правильном развитии. На первый взгляд, трудно представить себе Румату, Горбовского или Сикорски в облике имперцев. Но если трактовать имперскую идею не в традиционном публицистично-обличительном ключе, а как некое стремление к идеальному обществу, то, может, такие сравнения не покажутся крамольными?