Владимир Покровский - Повести и Рассказы (сборник)

Сам же тот человек, трясомый теперь двояко — Анатоль Максимовичем и вдобавок через посредство Тима, отреагировал на ему причиняемое беспокойство тем, что перестал отпивать из своего раскрашенного бокала и некоторой нахмуренностью, наложившейся на приветственную улыбку. Некоторая эта нахмуренность привела к большим возмущениям в окружающей поляну природе. Цвирикание из беззаботного превратилось в испуганное, бормотание стало угрожающим, по глубине рощ и по небу прокатился тяжелый далекий грохот — словом, все вокруг передернулось от гнева. Наконец и человек в кресле подал свой голос. Голос оказался обычный, баритонистый и опять же приветливый.

— Анатоль Максимович! — сказал человек, все еще пока почти приветливо улыбаясь, — Почему ты меня тревожишь? Почему ты меня трясешь и одновременно ревешь так же бешено, как хаос начала времен? И почему, если уж на то пошло, издают такие неприятные звуки все эти люди? Неужели хоть на минутку нельзя оставить меня в покое?

И так спокойно он эти вопросы задал, что испугался даже сам Анатоль Максимович. Виду, впрочем, не показав.

— Видишь ли, незнакомец, — ответил он человеку в плетеном кресле, — в прошлый раз от тебя так же, как и сейчас, трудно было добиться хоть чего-нибудь, кроме маханий рукой и приветственных улыбок. Чтобы не вызвать насмешек, мне пришлось лично придумывать некоторые детали задушевного с тобой разговора, которого, как ты помнишь, никакого на самом деле не происходило совсем. Уже покинув тебя, что само по себе чудо, учитывая проблемы с выходом из Черной Дыры, я подумал, что, может быть, ты чем-нибудь болен и следует вернуться к тебе, чтобы провести какой-нибудь курс лечения. И вот я прибываю на своем новом вегикеле, который подарен мне на день рождения моим сыном Тимом — это Тим, будьте знакомы, — и обнаруживаю тебя в том же непонятном и маловменяемом состоянии. Поэтому я решил прибегнуть к интенсивной терапиии.

Человек в плетеном кресле поднес к губам свой драгоценный бокал, в который раз отпил из него глоток, по малой величине своей просто недостойный мужчины (так оценил это сам Анатоль Максимович), выразил еще одно необычайное наслаждение, отчего сразу все зацвирикало, зашелестело, забормотало и запело в окружающих рощах, и сказал следующее:

— Врать, уважаемый Анатоль Михайлович, очень нехорошо. А мне так и просто бессмысленно. Я ведь хорошо знаю, что ты не за тем сюда приехал, и тряс меня, применяя грубую силу, только из-за того, что, по твоему мнению, иначе со мной ни о чем нельзя договориться. Ведь так?

— Угу, — мрачно подтвердил Анатоль Максимович, который и сам не любил врать, а особенно не любил быть пойманным на вранье. — Но ведь я как думал-то…

— И знаешь ли что, Анатоль Максимович, — продолжал человек в плетеном кресле, — здесь ты, пожалуй, прав. Я с уважением на тебя гляжу (и действительно посмотрел с уважением) и истинно говорю тебе — чтобы достучаться до меня, нужна немалая сила. Я как бы и не очень виноват. Мы, существа такого ранга, как я, так уж устроены, мы иначе, по-видимому, просто не можем. Но сейчас хотел бы я услышать от тебя — с какой целью вы меня посетили, а?

Анатоль Максимович откашлялся в кулачок и соответственно приосанился.

— Ну как же, — сказал он человеку в плетеном кресле. — Мы, это…

Тут он с некоторым подозрением на собеседника своего посмотрел.

— Только прежде уточнить хочется, — сказал он человеку в плетеном кресле с полным уважением, но настырно. — Мы хоть по адресу-то правильному попали? Это Планета, Где Все Можно?

— Она самая, — прииветливо улыбаясь, ответил тот.

— Так. И значит, здесь любое желаниие можно загадать и оно исполнится?

Человек в плетеном кресле скучно вздохнул и, чтоб поправить настроение, отпил еще немножечко из своей баклажки.

— Да, — изобразив бровями блаженство, ответил он Анатоль Максимовичу, — в общем, ты прав. Только хочу заметить тебе, Анатоль Максимович, что вообще-то название происходит не от того, что здесь любое желание исполняется. Совсем не от того. Здесь все можно в том смысле, что здесь принципиально нет никаких запретов. Я могу здесь делать все, что мне только заблагорассудится, да и то при условии, что я здесь один. Присутствие других, к сожалению, налагает на меня обязательства. Но это в принципе. Так-то оно никаких обязательств не налагает, а то я бы заметил.

— Но насчет исполнения желаний мы правильно попали, я так понимаю?

— Правильно, правильно, — заверил его человек в плетеном кресле и опять прибегнул к питью.

— И с заявками, стало быть, к тебе следует обращаться?

Человек в плетеном кресле кивнул и в сторону отвернулся.

Анатоль Максимовичу стало ужас как неудобно.

— Нет, ты не подумай, мы все понимаем, загруженность и так далее, а я тут к тебе со всякими для тебя мелкими вопросами пристаю…

— Это точно, — сказал человек в плетеном кресле в сторону рампы.

— Так что извини, если можешь, за нахальство, но прежде чем к заявочному процессу приступать, хотелось бы мне знать — ты-то вообще кто будешь?

От неожиданности человек в плетеном кресле икнул. Одновременно в окружающих рощах наступила полная тишина.

— То есть… что значит кто? — спросил он, не улыбаясь ни приветливо, ни неприветливо. — Летели через весь космос, в Черную Дыру, понимаешь, сунулись и сами не знаете, к кому на прием?

Анатоль Максимович не любил также, когда его выставляют дураком.

— И не знаем, друг дорогой, и откуда бы нам это знать? — с обидой в голосе произнес он. — Слухи разные ходили, что да, то да, но вообще-то нас друг другу не представляли. Ты мне прямо скажи — ты Бог или ты не Бог?

— Никаких комментариев, — ответил человек в плетеном кресле и надолго приник к своему раскрашенному бокалу.

— То есть так-таки никаких? — решил уточнить Анатоль Максимович.

— Так-таки никаких. Этого вам знать не дано.

Тут голос, ко всеобщему удивлению, подала Мария. Причем подала самый наиядовитейший из всех своих наиядовитейших голосов.

— Если попросту, то слишком много для нас чести знать, кто ты есть?

Человек или, даже так скажем — субстанция в плетеном кресле, которую такой мелочью, как ядовитый голос Марии, пронять невозможно, самым благодушным тоном ответила:

— Ну-у, что-то в этом роде.

В общем, граждане, мы не знаем, Бог это был или не Бог. Нам вообще непонятно, что оно там такое сидело в плетеном кресле. Мы просто-таки с возмущением констатируем, что если это был Бог, то Анатоль Максимович обращался с ним слишком по-хамски и мы бы на месте Бога, если это был Бог, вмазали бы ему как следует какой-нибудь там молнией, метеоритом, заразили бы его, ну мы не знаем там, какой-нибудь падучкой, трясучкой, превратили бы в пакостную гадину какую-нибудь, а то ведь это додуматься надо — на самого Бога руку поднять, если это, конечно, был Бог.