Владимир Осинский - Отпуск на Земле

- Послушайте, Георгий... Если вас дома ждут жена и дети... Но я почему-то уверена, что это не так.

Он посмотрел на девушку с восхищением: только так она и могла сказать без тени жеманства и всего остального, что туманно называют женской стыдливостью. Он смотрел с восхищением, любовью, тоской, гордостью, болью... Он был сейчас Георгием Квеселава и, хотя помнил обо всем, порывисто сжал сухую, теплую руку Натали-Нателы:

- Вот что: я расскажу тебе - и будь что будет! Исчезла вдруг черная пелена на горизонте; вырвалось на свободу солнце, уже почти погрузившееся в непроглядность ночи; полыхнуло слепящим пурпурным лучом... Он стремительно вонзился в небо, навстречу ему упал другой луч - не то голубой, не то изумрудный, - они слились и шаровой молнией взорвались в мгновенной вспышке.

- Зеленый луч! - ликующе закричала девушка. - Я увидела зеленый луч! Говорят, это бывает очень редко и приносит счастье.

Ее глаза сияли; она была мучительно красива.

Но камнем упала на море, на деревья, на милое лицо ночь. Ударил из-за поворота свет автомобильных фар. Короткий вскрик сирены - машина шла на недозволенной скорости... Ярко-рубиновый крест...

Все стало на свои места.

- "Скорая"? - встревоженно спросила-констатировала Натела. - За кем же?

- Да, за кем? - машинально повторил Гиги Квес.

"Что это было в море и в небе?! - билось в мозгу. - Я уже решил: это они, это предостережение, но почему... как увидела она?.."

Упругий горячий комок прижался к их ногам. Гиги недоуменно взглянул вниз и встретил немигающий взгляд Лапы. Собака в упор посмотрела ему в глаза. Коротко взвыла и разом смолкла.

- Мальчику плохо! Ильке... - раздался рядом голос Тамары Георгиевны. Это за ним.

Гиги не успел добежать до медпункта: едва не сбив его, в нескольких сантиметрах промчалась "скорая".

- В больницу повезли... - ответила Тина Ардзинба на его немой вопрос. Она хотела добавить что-то явно недоброе и укоряющее, уже скользнула жестким взглядом по лицу молодой красивой женщины, молча плачущей рядом, - и ласково сказала: - Ты не бойся, милая, у нас врачи хорошие.

Ночь душила пустынный парк, неспокойно бормочущее море и далекие, жалобно моргающие звезды. Гиги Квес шагал вниз по темной аллее и знал, что за ним бесшумно идет Старик. Что-то, должно быть, случилось с освещением. Гиги шел сквозь тьму и ни о чем не думал. Он не знал, куда и зачем идет. И в то же время в нем жила уверенность: все делается так, как нужно.

Навстречу выкатились рычащие тени. "Собаки!" - вспомнил он.

Здесь, в парке, было немало цитрусовых деревьев, и собак держали на случай бессмысленных налетов на эти сады - бессмысленных, потому что лимоны, мандарины и апельсины еще не созрели. Да только мало ли глупых и жадных людей на свете? Гиги слышал, что собак весь день держат взаперти, выпускают лишь по ночам - и тогда, до предела налитые злобой, они могут загрызть насмерть. Но он не испугался, даже не удивился, когда собаки не тронули его, пропустили. Уже у ворот мелькнула мысль: "Ну, конечно! Это Старик, ведь он хозяин, а собаки не тронут хозяина и того, кто с ним..."

Привратник спал в своей будочке. Гиги поднял толстый крюк, бесшумно отворил ворота и вместе со Стариком быстро направился туда, куда его вело... что? Простите меня за попытку объяснить то, чего я сам до конца не понимаю.

Гиги Квес, житель планеты Утренний лес, которой еще нет на астрономических картах, пришелец из Будущего, землянин по происхождению и Фантазер по профессии, спешил на работу.

А следом за ним, шаг в шаг, шел Старик - человек, когда-то создавший этот парк и умерший около полувека назад, но - живой.

"Кипарис лузитанский", выходец из далекой Мексики, днем похожий на крестьянина, устало свесившего натруженные ветви-руки, был этим Стариком. И "Вашингтония величественная", и другая, финиковая, пальма, уроженка Канарских островов, тоже были добрый и мудрый Старик. И японский "Осментус подуболистный", и роскошная гортензия, и средиземноморский "Лавр благородный", и клубничное дерево, и боливийская "Буция головчатая", щедро протягивающая пригоршни ягод на остролистной ветке, и непостижимая сложность смешавшихся свежих запахов - дыхание парка, и даже серебристые столбы лампионов, о которых Гиги как-то подумал, что здесь они тоже удивительно похожи на деревья, только одетые по последней моде... Везде и во всем жил Старик, бессмертный, потому что большую и лучшую часть своего земного бытия отдал созиданию Красоты и бескорыстному служению ей.

"Здесь?" - полуутвердительно спросила Старика мысль Фантазера.

"Здесь", - беззвучно ответил тот.

Смутно чернели контуры сплетенных стволов глицинии (что по-гречески звучит как glykys - сладкий) и умерщвленного ею кипариса (kyparissos) вечнозеленого хвойного дерева теплых стран... Гиги Квес остановился перед ними - и забыл обо всем на свете, ибо весь ушел в творчество.

...Я, конечно, не знаю, как он это делал, и говорю "конечно", потому что если б знал и умел, то сам творил бы чудеса, вместо того чтобы пытаться рассказать о них. Одно не вызывает сомнений: так одержимо и виртуозно Фантазер с Утреннего леса работал впервые, и вот здесь загадки уже нет: впервые он не просто воспроизводил жизнь, а боролся за нее со смертью.

Всю эту бесконечную ночь шестилетний мальчик Илька, которому в будущем году предстояло сделаться первоклассником, метался в бреду. Ночь была душная совсем не по-октябрьски, а Илькин бред был странный и неменяющийся (как будто бывает не странный бред!). Он говорил - запинаясь, сбиваясь, путаясь об одном. О хищнице-глицинии и задушенном ею кипарисе. А его самого душил Лапа...

Ночь была не по-октябрьски неподвижна - ее тоже кто-то или что-то душило. Наверное, бессильные попытки грозы и шторма, до отказа заряженных ветром, электричеством и безысходностью, вырваться на волю, пролиться потоками дождя, разбушеваться сумасшедшей пляской морских волн!..

Перед рассветом плен был разорван в клочья туч, быстро унесенных высоким ветром; его смел стремительный, как мгновенье, ливень. Гроза прошла стороной, шторм не состоялся. Илька, последние полчаса погруженный в черный омут забытья, весь исколотый иглами врачей, которые уже не в силах были удерживать на серых лицах профессиональную маску спокойной уверенности в том, что "все будет в порядке", - Илька очнулся и еле слышно сказал:

- Хочу... туда, где кипарис! Он теперь живой. Потом у него страшно и уродливо закатились глаза. Врач - тот, кто первым его осматривал, - сказал:

- Вот... - Он был самым молодым и хуже всех умел притворяться.

Но Илька опять открыл глаза и удивленно спросил:

- Почему же мы не едем?

Молодой врач (у него текли по лицу слезы отчаяния, боли и гнева) с трудом выдавил из себя: