Дмитрий Хабибуллин - Тот День

“Сегодня утреннюю отпевать”, — с горечью подумал святой отец, и начал медленно облачаться в наряды для служения.

Поверх льняной сорочки Георгий нацепил широкую ризу, на груди которой повисло тяжелое наперсное распятье. Подпоясавшись и надев поручи, священник лениво зевнул, залез в меховые ботинки и стал медленно подниматься по скрипучей лестнице наверх, в одно из угловых помещений храма, которое использовалось как склад для всяческих икон, резных изделий и прочих святынь, не нашедших места в залах дома божьего. Лаз в кельи протоиерея был прикрыт обыкновенной деревянной крышкой, однако шум из верхнего мира в покои священника практически не проникал. От чего всякий раз, когда Георгий выползал из своего укрытия наружу, звуки утренней монашеской суеты и мычание просыпающегося скота вызывали в нем желание вернуться обратно. Но в этот раз святой отец ничего подобного не услышал. Ни смеялись молодые монахини и не ругалась на них сварливая Игуменья Анна. Не блеяли овцы и бродячие псы от чего-то тоже не рычали на послушниц, прогоняющих собак палками от корма для монастырской скотины. Стояло утро двадцать девятого дня ноября две тысячи двенадцатого года. Утро как никогда тихое, и, прибывая в полном недоумении, священник открыл дверь храмовой кладовой и оказался под широкими сводами главного зала. Что он увидел? Был ли это Ад, который описывал Данте? Или картины Босха? Нет, Георгий увидел нечто совсем другое: он увидел мир вывернутый наизнанку. Словно кто-то решил подшутить над притворной святостью прихода и погрузить храм божий в царство всех людских грехов. Мертвые монахини и работники монастыря лежали полуголые с отпечатавшимся сладострастием на их лицах. Кровавая оргия не оставила и следа от прежней святости в храме господнем. Стены были исписаны кровью, скамьи перевернуты, иконы разорваны, большой деревянный крест с вырезанным на нем образом Христа, был сорван со стены и валялся на полу возле алтаря.

— Это испытание твоей веры, — Вдруг услышал священник громоподобный глас в своей голове, — Ты тоже заслужил смерти. Но среди прочих твоих братьев, ты меньше перепачкан грязью. Я поведу тебя. И вот тебе первое знамение: найди молодого апостола и отправляйся в Тверь, — продолжил голос в сознании отца.

Перекрестившись, Георгий обошел валявшегося на выходе из кладовой молодого дьячка, и словно во сне побрел к выходу из храма. В голове его не было вопросов, а в душе — страха. К своему удивлению, святой отец чувствовал себя готовым к подобному. Всю свою жизнь он по крупицам собирал книги об исходе рода людского. Долгие годы он изучал отрывки из самых разных пророческих книг. И, как оказалось, не зря. Кто-то его выбрал. Отец Георгий встретил конец света с холодным разумом и, открыв двери храма, вышел во двор.

Глава 4. Записки с того света: Одиннадцать часов

Дневник Дмитрия

Свой дневник я, пожалуй, начну со странного сна, который пришел ко мне перед самым началом кошмара.

Кричащее, ярко-синее небо отливало золотистым багрянцем. Толи полдень, толи глубокий вечер…

“А может быть и утро”, — задумался я, разглядев на космическом куполе дымчатую луну, вот-вот готовую окончательно раствориться.

Я шел по знакомой улице, а все вокруг менялось с поразительной скоростью и частотой. Машины проносились мимо яркими вспышками, словно падающие звезды. Продовольственные ларьки, киоски с пивом и газетами, магазины и модные бутики, открывались и заново погружались в безмолвную тишину. Двери в них распахивались со скоростью взмахов стрекозиного крыла, и тут же пролетали сотни теней.

“Наверно люди”, — подумал я.

“Они всегда торопятся, всегда спешат куда-то, словно в этом и есть их миссия — бегать и суетиться”. — говорили со мной мысли.

И вот, знакомая московская улица сменилась знакомым домом. Тем самым, где я на время учебы снимал свою уютную комнатку. Сменилась как по волшебству, внезапно и так неожиданно… Метаморфозы не покинули и того места. Дом суетливо хлопал дверями, пропуская через лоно своего подъезда сотни ног.

Я поднял голову к верху и неспеша затянулся горькой сигаретой. На небосводе кружила луна, словно катафот на диске велосипедного колеса ради баловства, раскрученного его владельцем. Цвета менялись так же быстро и так же неожиданно. В безбрежную синеву неба кто-то постоянно добавлял каплю красноватых масел на горизонте. И капля разрасталась, меняя цвета всего небосвода на изумрудные, нежно васильковые, желтые и пурпурно-красные отливы…

Еще затяжка… Так приятно было плыть в том море спокойствия, что окружало меня. И тот отблеск тлеющей сигареты, словно капля света в бескрайнем океане серого уныния. И та радость при мысли, что ты вне власти их бога суеты.

“Но как жаль, что придется проснуться”. — бритвой скользнуло по сердцу.

Да, мне было пора. Тот головокружительно быстрый, но такой бессмысленный мир уже порядком надоел, а от беспрестанного течения картин и образов терялось ощущение спокойствия, и появлялся страх. Боязнь быть подхваченным тем безумным течением и унесенным вместе со всеми…

“Пора просыпаться”. — ударила в колокол последняя мысль, чей звон начал медленно угасать вместе со сновидением.

Я открыл глаза. Сложно сказать, что все это значило. Но думаю, на каком-то уровне я ждал…

Дневник Елены

Как я уже сказала, кривая моей судьбы, сегодня привела меня в детский дом на окраинах Москвы. Когда подземный локомотив привез меня на нужную станцию, я долго стояла и нервно курила. Здание, нависшее надо мной, отпугивало и всем своим видом сулило опасность. Длинный трехэтажный дом, выполненный в стиле советского классицизма, тревожил и внушал страх. Ремонт постройка знала лет этак двадцать назад и единственным штрихом нового времени были несколько белоснежных стеклопакетов на первом этаже. Сад детского дома был пуст. Ни души, ни звука. Только тихий шорох осенней листвы с места на место перегоняемой ветром. Напротив главного входа стоял постамент. Старый бронзовый бюст какого-то советского деятеля скучал в одиночестве окруженный мертвыми качелями. Честно признаться, тогда я едва сдержалась, чтобы не убраться подальше от жуткого места. Но видимо Смерть не дала мне этого сделать, и, решившись, я зашла внутрь.

Сразу на входе меня встретил огромный портрет Владимира Ильича. Мозаичные стены, неровная побелка потолка и следы протечек добавляли интерьеру колорит. На проходной, почитывая ветхую книгу, сидела не менее ветхая вахтерша.