Сирил Корнблат - Две судьбы

— Ха-ха-ха! Да ведь он сам же сказал, что он по профессии физик. Это само по себе подозрительно.

— Весьма. Определенные несоответствия есть. А все остальное?

— Что касается его номера, то кто знает почему его нет. И не все ли равно, какая у него на ногах обувь? Пока он вас развлекал, я произвел тщательную проверку. Не было никакого проекта «Манхэттен». Не существовали ни доктор Оппенгеймер, ни доктор Ферми, ни доктор Бор. Не существует никакой теории относительности, так же, как и эквивалентности массы и энергии. От урана нет никакой другой пользы, кроме как подкрашивания стекла в темно-оранжевый цвет. Такое понятие, как изотоп существует, но оно не имеет никакого отношения к химии. Это термин, применяемый в Науке о Расах для обозначения допустимого отклонения в пределах подрасы. Так что вы на все это скажете, дражайший?

Судя по той убежденности, с какой говорил майор Каппель, Ройланду показалось, что он провалился в другую Вселенную, мир с совершенно иными физическими законами и другой с историей, туда, где Перу открыл Юлий Цезарь, а молекула кислорода легче атома водорода. С трудом ему удалось выдавить из себя:

— Каким образом вы все это выяснили, майор?

— Не думайте, что я никудышный работник, — улыбнулся Каппель. — Я внимательно просмотрел информацию обо всем этом в Большой Энциклопедии.

Доктор Пикерон, химик, кивнул с важным видом, одобряя усердие майора и неукоснительное соблюдение научного метода.

— Значит, вы не желаете рассказать нам правду о себе? — ободряюще спросил майор Капель.

— Я могу только и дальше настаивать на том, что уже рассказал вам.

Каппель пожал плечами.

— В мои обязанности не входит задача переубедить вас. Я даже не представляю себе с чего я мог бы начать. Хотя кое-что можно сделать без всяких колебаний — например, отослать вас в трудовой лагерь.

— А что это такое, трудовой лагерь? — заикаясь, спросил Ройланд.

— О, силы небесные! Мой друг, это лагерь, где трудятся. Вас там быстро приведут в соответствие. Дадут одежду, койку и еду, продолжал майор, — и вы будете работать. Со временем вы избавитесь от своих распущенных привычек бродяга, и вас можно будет выпустить на рынок рабочей силы. И вы будете чертовски рады тому, что мы не погнушались позаботиться о вас. — Лицо его несколько потускнело. — Между прочим, я опоздал с этим вашим приятелем, платным мастером. Поверьте мне, я искренне сожалею об этом. Я послал курьера в дисциплинарный отдел с приказом приостановить дело. Ведь если вам удалось отобрать у нас целый час, то тем более вы могли дурачить платного мастера седьмого разряда.

— Опоздали? Он убит? Всего лишь зато, что подобрал хичхайкера?

— Мне не ясно значение этого вашего последнего слова, — пожал плечами майор. — Если на вашем диалекте это означает «бродягу», то ответ однозначен — да! Он, между прочим, был седьмого разряда! Значит умел читать. Вы либо придумали удивительно непротиворечивую свою лживую историю, либо долго жили изолировано от других людей. Возможно ли такое? Неужели где-то еще существует племя, состоящее из таких, как вы? Что ж, следователи это выяснят. Такая у них работа.

— О! Да ведь он, наверно, один из потомков тех, что попрятались в пещерах или других труднодоступных местах в конце Триумфальной Войны! О них до сих пор ходят различные легенды! — Будто пораженный молнией взорвался доктор Пикерон. — Скорее всего, он — абнерит.

— Ей-богу, вполне может быть, — медленно произнес майор Каппель. Такое станет предметом моей особой гордости — найти живого абнерита.

— Чьей… чьей гордости? — враждебно протянул д-р Пикерон.

— Пойду навести справки обо всем, что касается подобных легенд, сказал Каппель и направился к двери. По-видимому, вновь подошла очередь Большой энциклопедии.

— И я тоже, — твердо объявил доктор Пикерон. Последнее, что видел Ройланд, это то, как дружно они шагали по коридору, стараясь не отстать друг от друга.

В этом было что-то нелепое. И при всем при этом они убили простодушного поденщика Мартфилда только за то, что он подобрал хичхайкера. Нацисты всегда были до нелепости смехотворны в своих претензиях — жирный Геринг мнил себя юным Зигфридом, Гитлер — белокурым викингом, Геббельс — высоким, Геринг — стройным. Шкодливые босяки, которые даже не сумели придать хоть какую-то убедительность своим обвинениям Димитрова в поджоге рейхстага. Весь мир хохотал во все горло над их халтурой. А чего стоят эти грандиозные балаганные партийные шествия со всякой помпезной ерундой вроде прикосновений флагов отдельных земель и городов к тому священному знамени, на которое капала кровь из носа мученика Хорса Весселя! И тем не менее, коричневая чума распространилась по всей Европе, нацисты безжалостно истребляли людей….

Одно было ясным: жизнь в трудовом лагере в самом лучшем случае сведет его в гроб своей безысходной скукой. Его посчитали неграмотным простаком, потому-то ему и сошло с рук то, что не прощалось высокопоставленному в их нелепой иерархии рабочему седьмого разряда. Ройланд стал рыться в стенном шкафу в углу лаборатории — у него с Пикероном размеры одежды должны были быть примерно одинаковыми…

Он нашел отутюженный комплект форменного обмундирования, а также нечто вроде штатского костюма — несколько мешковатые штаны и подобие кителя с жестким стоячим воротником. Очевидно, его можно было одеть, не опасаясь, ибо для чего же тогда еще он здесь висел? И столь же очевидным было то, что здесь совершенно неуместны его узкие брюки и фланелевая рубаха. Ему было неизвестно, что ожидает его в этом новом одеянии, зато он со всей определенность знал, что Мартфилд поплатился жизнью за то, что подобрал на дороге человека в узких брюках и фланелевой рубахе. Ройланд переоделся в штатский костюм, а свою собственную рубаху и брюки запихнул на верхнюю полку шкафа. Подобно маскировки, по-видимому, было достаточно для этих кровожадных клоунов. Он вышел в коридор, поднялся по лестнице, пересек заполненный служащими вестибюль и вышел на заводскую территорию. Никто не отдавал ему честь, и он никого не приветствовал сам. Он знал, куда направляется — в добрую старую настоящую японскую лабораторию, где не будет немцев.

Со студентами-японцами Ройланд был знаком еще в университете, и тогда ему не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение этим народом. Их ум, скромность, собачье упорство и добродушие делали их, насколько это его затрагивало, самим здравомыслящими людьми из всех, с кем он был знаком. Тодзио и его военщина, насколько это касалось Ройланда, не были настоящими японцами, а были просто тупыми солдафонами и интриганами. Настоящий японец любезно выслушал бы его, спокойно сверил его рассказ с доступными ему фактами…