Люциус Шепард - История человечества

Я потянулся было к ней, но она отступила в сумрачный склад, загородившись рукой.

— Уходи. Хватит с меня боли.

— Келли! — простонал я, чувствуя свою беспомощность.

— Я серьезно. — Она пятилась от меня, всхлипывая. — Мне стыдно за то, что я о ней сказала, правда, стыдно, мне очень ее жаль, но я не могу и дальше жертвовать собой, слышишь? Не могу! Если этому так или иначе должен быть положен конец, давай сделаем это сейчас же.

Удивительно, насколько все то, что мы произносили и делали на этом пыльном складе, при неровном свете фонаря, под треск пузатой печки, было до отвращения лживо, как сценка из дурной пьески, и одновременно искренно. Нас влекло в сторону единственной истины, и мы заставляли свою ложь звучать правдиво. Я не мог не говорить того, что говорил, хотя некоторые слова нестерпимо резали слух.

— Черт побери, Келли... — бубнил я, бредя за ней следом по складу. — Давай выждем. Знаю, сейчас все выглядит безнадежно, но потом все уладится, поверь...

Она прижалась спиной к стене рядом с пирамидой мешков, набитых зерном; на каждом мешке было оттиснуто изображение петуха; сам воздух здесь казался серым, как пропыленная мешковина. Справа высилась бочка с мотыгами, поставленными кверху лезвиями, над головой свисали мотки веревки. Келли склонила голову на бок, словно ей было любопытно, что произойдет дальше.

— Ты ведь мне веришь, правда? — спросил я, теряя остаток рассудка из-за исходящего от нее жара и аромата ванильной воды и прижимая ее тело к своему.

— Хочу верить, — ответила она. — Видит Бог, хочу!

Ее груди так и просились мне в ладони, ее рот утолил мою жажду. Сочные, как ягоды, губы, черные глаза, смуглая кожа... Я совершенно не знал ее, зато чувствовал, что она-то меня знает, а именно это и бывает порой нужно для любви — уверенности, что партнер видит тебя насквозь.

— Господи, я люблю тебя, Боб! — простонала она. — Как я тебя люблю!

Все происходило впопыхах, на грани вывиха суставов и безумия. Наши зубы стукались при поцелуе, я занозил себе ладонь, которой опирался о стену.

Потом она вдруг пролепетала «Боже!» каким-то отчаянным голосом, и выражение ее лица сменилось с неистового на ошеломленное.

— Что такое?.. — выдавил я, не понимая, в чем дело. Келли смотрела поверх моего плеча. Я обернулся.

— Кири...

Она развернулась на каблуках, намереваясь выйти.

— Кири! — Я заковылял следом за ней.

Я поймал ее за плечо и развернул, но прежде чем успел заговорить, она нанесла мне три удара: два в физиономию и третий в грудь ребром ладони; последний удар прервал мне дыхание и опрокинул навзничь. Пока я возился на полу, восстанавливая дыхание, надо мной нависла черная тень; зрение вернулось быстрее дыхания, и я увидел прямо перед собой темное лицо Кири.

— Ты меня слышишь? — спросила она ледяным голосом.

Я кивнул.

— Я делаю то, что должна сделать — и вовсе не из-за того, что увидела. Ты не должен винить себя за мой поступок. Слышишь?

Ничего не понимая, я издал согласный хрип.

— Ты уверен? То, что я намерена сделать, не имеет отношения к тебе и к... этой. — «Эта» прозвучало у нее как «червяк» или «крыса».

— Что?.. — пролепетал я задушено.

— Но тебя я не прощу. — С этими словами она двинула меня в челюсть. От удара у меня из глаз посыпались искры, голова словно раскололась на две части. Когда я пришел в себя, ее уже не было.

У меня ушла вся ночь на то, чтобы убедиться в худшем: Кири покинула Эджвилл, ускакав в пустыню на лошади Марвина Блэнкса. Я знал, что это навсегда. Я бы тотчас помчался за ней вдогонку, но не хотел уезжать, не предупредив Бреда, а он как сквозь землю провалился. Я решил подождать его еще два часа, а потом отправиться на поиски Кири, появится он или нет. Я сидел на кровати, рядом со мной примостилась Келли. Ожидание превратилось для нас в стеклянную тюрьму, где царила оглушительная тишина. Келли успела облачиться в костюм для верховой езды, и я уже оставил попытки убедить ее остаться. Ее доводы звучали разумно: она виновата в случившемся не меньше, чем я, значит, мы должны исправлять свою ошибку вместе. Вообще-то мне не хотелось скитаться в одиночестве, поэтому я перестал с ней спорить. Была и иная причина, более честная и весомая, которая могла даже претендовать на правду, — та самая ложь во спасение, из которой проклевывается страстная истина, и гласила она следующее: я должен сказать Бреду правду о Келли и о том, что произошло, потому что иначе ни нам с Келли, ни ему несдобровать. Для этого я должен взять Келли с собой. Можете считать меня эгоистом за то, что я умудрился все холодно рассчитать, но я всегда отличался прагматизмом и, горюя по Кири, не слишком надеялся ее найти; я знал, что раз она приняла решение, остановить ее может только смерть; я чувствовал ответственность за Бреда и Келли.

Возможно, я не заслуживал снисхождения судьбы, но в нас сидела не злоба, а одна глупость, и жизнь наша так сурова, что трудно требовать совершенства как от себя, так и от других. Живя на Краю, учишься извлекать из всего максимальную пользу и не терять времени на взаимные упреки; роскошь жалости к себе могут позволить только те, кто располагает возможностью безвредно глупить.

Бред заявился домой примерно через час после рассвета, всклокоченный и сонный. Переводя взгляд с моих синяков на Келли и обратно на меня, он осведомился, куда подевалась мать.

— Поехали ее искать, — предложил я. — Я расскажу тебе все по пути.

Он попятился от меня, бледный и напрягшийся, совсем как Кири.

— Куда она ускакала?

— Послушай, сынок. Позже ты сможешь, если пожелаешь, оставить от меня мокрое место. Сейчас важнее другое: найти твою мать. Я ждал тебя, потому что знал: ты захочешь помочь. Едем!

Келли пряталась за меня, словно взгляд Бреда причинял ей боль.

— Значит, она уехала? — переспросил он.

— Да, — обреченно ответил я.

— Что ты сделал?

— Бредли, — взмолился я, — еще десять секунд — и я тоже уеду.

Он негодующе посмотрел на Келли и на меня, пытаясь догадаться, какую низость мы совершили.

— Кажется, мне уже не нужно объяснений, — сказал он.

Я мог бы написать тома о первых днях поисков; за эти дни не произошло ничего существенного, но окружавшая нас пустота была так безмерна, что сама могла претендовать на значительность, а уныние местности с мерзлой почвой, устланной кое-где мертвой крапивой и лапчаткой и усеянной вздымающимися столовыми горами, была подходящим обрамлением к нашему собственному унынию. Горы маячили на горизонте, как синие призраки, небо было то белесым, то серым от туч. Время от времени я косился на Келли и Бреда, ехавших слева и справа от меня. У обоих развевались на ветру черные волосы, оба мрачно смотрели вперед; нас можно было принять за одну семью, однако эта странная семейка всю дорогу помалкивала. Днем мы скакали по следу Кири, усматривая в том, что она не позаботилась его замести, обнадеживающий признак. Ночи мы коротали под защитой валунов или у подножия небольших холмов, под завывание ветра, прилетавшего из пустоты, довольствуясь костром как единственным источником света. Иногда выпадал снег; на солнце он быстро таял, но на рассвете еще лежал во вмятинах от конских копыт, и мы видели по утрам призрачную цепочку белых полумесяцев, тянувшуюся назад, к дому.