Юрий Дружков - Прости меня…Фантастическая поэма

— Она же плачет, — вдруг еле слышно сказали губы девушки.

Миленький ты мой,Возьми меня с собой… —умолял и звал женский голос.Там, в стране чужой,Буду тебе чужой…Aх, милая моя,Взял бы я тебя.Но в стороне чужойЧужая мне не нужна.»

Шорох листьев и шорох шин.

Мы стояли с ней у чугунной ограды набережной, смотрели, как темный, слитый с темной водой буксир тянет медлительную темную массу баржи или еще чего-то. Зябкий фонарик плыл в темноте, зябкий плеск шел от буксира, печальный осенний звук. На том берегу звенела музыка, светилось, вращалось таинственным кругом по темному небу колесо в парке.

Под нами, в осенней холодной воде, плескались электрические желтые блики. Но когда на соседнем кинотеатре вспыхивал фонтан рекламы, вода становилась огненно-красной, переливчатой, как пламя.

— Вы никогда не скажете, кто вы?

— Я физик. Самый что ни на есть обычный физик,

— Все необычные говорят про себя так.

— Вы не верите?

— Нет, я вам теперь очень верю.

Она сказала «очень». Разве я чем-нибудь заслужил это «очень»?.. Была только ненормальная скорость, был вечерний город, была грустная песенка. Больше ничего.

— Тогда, на дороге, я вам не верила.

— Конечно, вид у меня — разбойник с большого тракта.

— Вы сердитесь?

— Уж-жасно.

— Прошу вас, не сердитесь.

— Я подумаю.

— Вы не искали машину?

— Какую машину?

— С фонариками… Вот как на этом буксире… Я бы нашла ее на вашем месте.

— И что?

— Сказала бы спасибо, ну еще что-нибудь.

— Я не знаю номер.

— А я помню. МОИ-80-06.

— Спасибо, я запишу… Нет у вас карандаша?

— Нет у меня, взять не успела. Вы позвоните мне, — девушка улыбнулась, — я вам напомню.

— А телефон тоже записать нечем…

Она засмеялась. Ее глаза были рядом. А я, самоуверенный, читал в них примерно такое: «Раньше не догадался?»

Одинокий холодный фонарик тонул в черноте. Я снял и мягко положил ей на плечи, как это принято в романах, мою куртку.

— Холодно, — сказала девушка.

— Поедем домой?

— Я хочу в кино.

Кажется, мы понравились, отметил я про себя.

— Как все-таки тебя зовут? — неожиданно переходя на «ты», спросил я.

— Меня? — что-то внимательное было в ее темных от ночной реки, от мглистого блеска воды, окаймленных зыбкой тенью глазах.

Потом она, по-моему, слишком долго не отвечала. Потом она тихо, почти неслышно спросила:

— Вы так долго не решались об этом спросить? Почему?

Смешная, подумал я, просто не догадался.

— Вас об этом спрашивают, наверное, сразу, а я не хотел, как все…

Мой пустяковый ответ неожиданно показался ей, не знаю чем уж там, исполненным значенья, смысла, намека на что-то, чему, кажется, в эту минуту она и я, мы оба, должны были непременно удивляться и радоваться. Но чему?

Девушка точно вздрогнула. Я почти слышал, как таинственные пружинки, стеклянные пружинки, вдруг зазвенели, запрыгали в ней. Таким волнующим был ее взгляд.

— Это, наверное, как в стихах. Правда?

— Какие стихи? — рассеянно спросил я.

— «Так и с тобой мне придется разминуться…»

— С кем разминуться?

Она, эта улыбчивая девушка, снова улыбнулась:

Так и с тобой мне придется разминуться.

Скоро твоя мимолетная станция.

Сможешь едва на прощанье откликнуться –

Дым на мелькнувшем перроне останется…

Почему слабый голос ее над рекой, над изменчивой плывущей глубью, в плеске и шуме звучал для меня громко и ясно? Почему был он таким нежным?

Лучше с тобой мне теперь не знакомиться…В этой назад убегающей дымениДолго лицо твое будет мне помниться —Даже милей почему-то без имени…

Вот оно что! Кажется, я начинал постигать неуловимый плеск воды, стеклянный перезвон таинственных пружинок.

— Правда, хорошие стихи? — спросили пружинки.

— Кто их написал?

— Один знаменитый безвестный поэт, — она засмеялась.

— Как же все-таки зовут? — я чуть было не сказал «пружинки».

— А вы не поверите.

— Я начинаю верить всему.

— Меня зовут Лада.

— Ну что же, пусть будет Лада.

— Не верите?

— Верю.

Лада. Очень уж… Лада. Но даже если ты придумала себе такое название, пусть будет Лада. Потому что все, начиная с туманной дороги, все — до стеклянных пружинок и бесконечно бегущей воды, наивных стихов и ночного шороха, темных твоих ресниц и непонятных слов — это все так идет к имени Лада.

Пусть будет Лада, если тебе так хочется. Если ты придумала, я не удивляюсь. Очень тебе идет — ЛАДА…

Этого я не сказал вслух. Но так я подумал. И теперь уже я разглядывал ее лицо, стараясь принять, осмыслить новое для меня… Только неправда, это не новое. Просто потерянное где-то в бегущем плеске, шорохе, давно забытое, не навсегда забытое. Не навсегда.

— Я хочу в кино, — сказала девушка. — Слышите, второй звонок.

Мы успели купить билеты. Протиснулись в теплый, меркнущий

зал, устроились где-то сбоку, и я подумал, что невероятно долго не был в кино.

Вспыхнул экран. Потом…

Вот и гадай — где найдешь, где потеряешь!

Я больше не видел экрана.

Я не помню картину.

Лада слегка тронула меня за рукав. Близко были встревоженные глаза.

«Что с вами?» — спрашивали они.

— Ладушка, мне так повезло! — слишком громко сказал я. –

Так повезло.

— Я не понимаю…

— Тише, граждане, — цыкнули слева.

— Ладушка, все меняется.

— Не понимаю… пожалуйста…

Я поцеловал ее руку.

— Не мешайте, граждане!

— Все меняется, Ладушка. Все!

— Не понимаю…

Глупо я, наверное, выглядел.

На экране что-то мелькало. Но если я, сидя в зале, захочу сию же минуту что-нибудь изменить на экране: подвинуть ближе ту нелепую тетю, сделать ей голову меньше или на весь экран, переставить изображение, посмотреть, кто кричит на нее за кадром… Разве я, разве кто-нибудь в зале сможет это сделать? Нет! Все навеки заложено в пленке, сколько ее ни крути.

Но мои картинки могут меняться.

Могут!

Однажды я заменил в одной ловушке постоянный контур, включил экран, и неподвижный всадник на лошади мгновенно переместился вправо. Потом я включил снятый контур, всадник вернулся.

Нет, я сам вернул его! Я сам вернул его на прежнее место. Как я мог не заметить, как мог забыть! Никто не обратил внимания. Картинка в ту же секунду погасла. Она, эта картинка, была из тех самых помех. Тогда…