Марина и Сергей Дяченко - «Если», 2000 № 07

Санчо оглянулся и посмотрел туда, куда напряженно глядел его хозяин.

— Что? — переспросил он удивленно.

— Да кто там ходит? — Алонсо встал. Санчо ухватил его за рукав:

— Кто ходит? Где ходит-то?

— Ты ослеп? Да вон же!

Санчо смотрел на него теперь испуганно:

— Сеньор Алонсо, нет там никого. Что вы…

— Как нет?! Я своими глазами…

В глубине комнаты действительно никого не было. Пусто. Секунду назад был — и вот пропал…

Алонсо стряхнул руку оруженосца и шагнул навстречу ночи за окнами. На него пахнуло пряными запахами запущенного парка; он прислушался — за окном бушевали цикады, но звон их разбивался о стены дома, как разбиваются волны о борт надежного корабля. Здесь, в доме, стояла сонная тишина…

Тогда ему стало страшно.

Ведь он ясно видел бредущую в темноте высокую фигуру. Он ясно видел…

Рубашка прилипла к спине. Взгляд — невольный, суеверный — на шторку, прикрывавшую мутноглазый портрет безумного Дон Кихота, сеньора Кристобаля Кихано…

— Санчо, — сказал он и поразился, как жалобно звучит его голос.

— Ты здесь ничего не видел?

Оруженосец был уже рядом. Коснулся его руки.

— Сеньор Алонсо… Тут у вас дом такой — то лестница скрипнет, то сквозняк пройдется. Может привидеться всякое. Чего вы всполошились?

— Привиделось, — сказал Алонсо, стыдясь своего детского страха.

— Привиделось, Санчо… Бывает.

Алонсо брел, подняв свечку, и мечтал только об одном — поскорее добраться до спальни, — когда в темноте ему померещилось не дуновение даже — так, колебание воздуха: пламя свечки дрогнуло и чуть не погасло.

Сквозняк, бывает.

Бывает… Но потом ему померещился осторожный скрип половицы. Не случайный скрип пола, который давно хорошо бы починить — а именно негромкий, приглушенный звук, что издает половица, когда по ней идут на цыпочках.

Он малодушно оглянулся — ему показалось, что в конце коридора метнулась тень.

Некому тут метаться. Фелиса спит, и Санчо ушел к себе в комнату.

Показалось. Бывает.

Фелиса хрюкала от смеха. Затыкала себе рот подолом рубашки — и все равно смеялась, синея; в какой-то момент Санчо испугался, что она задохнется или проглотит язык.

— Какое у него было лицо! Нет, ты видел, Санчо! Вот умора… Я бы что угодно отдала, чтобы еще раз поглядеть…

— Увидишь, — сказал Санчо нехотя. — Только… одно и то же повторять не стоит. Теперь, к примеру, надо перевести часы.

— А ходить за ним уже не надо?

— Надо. Ходить будем по очереди — ты, я…

Фелиса минуту сдерживалась, а потом снова покатилась со смеху. У ног ее лежали самодельные ходули и старая льняная простыня.

— Нет, ну как вспомню его лицо… Не могу!

— А ты его не любишь, — сказал вдруг Санчо, сказал, сам не зная зачем. — Ты ему врала.

Фелиса сразу же перестала смеяться. Уставилась на Санчо, покрутила пальцем у виска.

— Ты чего это? Ясно, я его люблю. Чего это я его не люблю?

— Ты его не жалеешь, — произнес Санчо медленно.

— Здрасьте! — сказала Фелиса. — Чего его жалеть? Мы же балуемся, играем… Кстати, ты мне не сказал, зачем тебе все это надо?

— Зачем? — Санчо прищурился. — Уж такой веселый я человек, пошутить люблю. Понурая свинья, говорят, глубоко копает, зато веселой свинье желуди сами в рот валятся.

Фелиса прищурилась в ответ:

— Так, может, ничего и страшного, если я сеньору Алонсо признаюсь?

Санчо усмехнулся:

— Да? А если я скажу сеньоре Альдонсе насчет «пробки от вина»?

Фелиса презрительно надула губы:

— А что такого?

— Ничего такого! Сеньору Алонсо я и сам признаюсь. Только потом. А то вся соль шутки пропадет. Вот у меня старший сынишка пошутить тоже любит, дядьке своему однажды в сортир пачку дрожжей кинул…

Говоря, Санчо как бы ненароком протянул руку и нащупал мягкий Фелисин бок.

— Хваталки-то прибери! — отстранилась девчонка.

— Уж и пощупать нельзя? — обиделся Санчо.

Фелиса насупилась. Отвернулась.

— Слушай, недотрога. А наследника сеньору Алонсо скоро родишь или нет? Бросили семена в плодородную почву — или покуда не собрались?

— Тебе какое дело? — спросила Фелиса недружелюбно.

— Слушай… Ты что, серьезно хочешь, чтобы твой сын был Дон Кихотом? — пожал плечами Санчо. — Чтобы тащился, как чучело гороховое, на Росинанте, получал тычки и пинки ради какой-то сомнительной славы? Славы дурачка-сумасшедшего?

— Ну, кому как, — усмехнулась Фелиса. — Кому-то все равно, была бы слава, а какая — не важно… Вон, сеньор Мигель Кихано за славой в поход ходил. Глупостей натворил сверх меры, зато потом его узнавали всюду, куда бы ни заявился. Автографы давал, песни про него сочиняли. Песни-то плохонькие, до наших дней ни одна не дожила. Умер счастливым человеком — знаменитостью.

— Откуда ты все это знаешь?

— Это все знают, — засмеялась Фелиса, — это история рода Кихано.

— А ты, стало быть, на славу польстилась? Прилетела, как муха на мед?

— Дурень ты, — поморщилась Фелиса. — Слава, рыцарь, Дон Кихот. Кто тебе сказал, что мой сын попрется в это их шутовское странствие?

— То есть? — Санчо нахмурился. — Он же будет наследник Дон Кихота!

— Должен был мельник моей матушке, — огрызнулась Фелиса. — Мой сын, если только у меня родится сын, будет наследником Кихано. А вовсе не Дон Кихотом. Будет идальго, даже если бастард, а все одно единственный наследник. Я у нотариуса спрашивала.

— У нотариуса? — опешил Санчо.

— За дуру меня держишь? Конечно, даже если Алонсо из путешествия не вернется — есть сейчас способ доказать, что малый — его сын. Берется кусочек кожи трупа — и кровь ребеночка, и под мелкоскопом сравнивается. И тогда дом, титул — все переходит малому. Понял?

Санчо молчал.

— …Фелиса! Это ты?!

Тишина.

— Фелиса!

Издалека, из кухни донеслось:

— Что-о?

— Кто здесь?!

Тишина. Фелиса на кухне, Санчо в конюшне, Альдонсы нету дома. Но кто-то же здесь был? Кто-то шел за ним по пятам? Шепот, возня, странный скребущий звук…

Показалось?

Тишина. Мороз по коже.

Больше всего на свете он боялся утратить рассудок. Отец нынешнего Карраско, старый сеньор Карраско, смотрел ему зрачки, поджимал губы, качал головой и успокаивал — настолько ненатурально и фальшиво, что лучше бы молчал…

Алонсо было тринадцать лет, его одолевали страшные сны. Ему мерещился черный человек, затаившийся под кроватью. Потом сны перешли в явь: дом, прежде знакомый до последней трещинки в пороге, в одночасье оказался населенным чудовищами. Алонсо никого не хотел видеть, замыкался в себе, прятался наедине с собственными страхами. Ему казалось, что учителя к нему придираются, что мать его не любит, что сеньор Карраско хочет засадить его в сумасшедший дом.