Джеймс Данливи - Рыжий

Они выходят из спальни. Из матраца, застеленного газетами, торчат пружины. Отпечаток тела. Здесь январь, а на улице июль. О’Кифи, унылая крыса, заплесневелый сухарь. Покрытая слоем жирной грязи кухня. Под конфоркой на газовой плите позеленевший кусочек ветчины; рядом с ним разбитая надвое чашка. Несомненно О’Кифи постарается открыть престижный ресторан. Жизнь, наполненная хитроумными сделками и минутными радостями, но все заканчивается жестоким разочарованием. Подобное существование не дает разбогатеть и спокойно спать по ночам.

То и дело спотыкаясь, они спустились вниз по старой лестнице и зашагали по булыжной мостовой. О’Кифи, засунув руки в карманы, шагал впереди, переваливаясь при ходьбе, как гусеница. За ним, подпрыгивая по-птичьи, двигался Дэнджерфилд. Они направлялись в строение № 4, в сортир, помочиться.

— Мочеиспускание всегда помогает мне собраться с мыслями. Больше мне эта штуковина пока что ничем не помогла. Но я уже закончил. Опять в путь. Лучшее чувство в мире. А как тебе живется с женой и ребенком, Дэнджерфилд? Просто выйти из дому для тебя уже проблема.

— Тяну лямку, Кеннет. Но настанут лучшие дни, я обещаю.

— Тебя посадят в психушку «Грэнжигормен».

— А известно ли тебе, Кеннет, что выпускники Тринити в ней пользуются особыми привилегиями?

— Тебя там прикончат. Должен сказать, Дэнджерфилд, что я отношусь к тебе лучше, чем ты думаешь. Есть у меня эта слабинка. Идем же, я угощу тебя чашечкой кофе, хотя в общем-то поощрять нежность предосудительно.

О’Кифи, зажав ключи в руке, исчезает в будке привратника. Тот смотрит на него с ухмылкой.

— Покидаете нас, сэр?

— Именно так. Меня ждет солнечная Европа. Мое почтение.

— Удачи вам всегда и во всем, мистер О’Кифи. Мы все будем по вас скучать.

— Пока.

— До свидания, мистер О’Кифи.

Важно выходит к Дэнджерфилду, ожидающему его под гранитной аркой. Они медленно выходят через главные ворота на Вестерморлэндскую улицу. Заходят в кафе и усаживаются в уютном закутке. Пахнет кофе и сигаретным дымом. О’Кифи потирает руки.

— Скорее бы уже в Париж! Может быть, я заведу выгодное знакомство прямо в самолете. С богатенькой американочкой, направляющейся в Европу для знакомства с ее культурой и для осмотра достопримечательностей.

— В том числе и твоих, Кеннет.

— Если она их увидит, то в Европе ей уже ничего больше увидеть не удастся. Уж я то об этом позабочусь. И почему это со мной не может произойти ничего подобного? Тот симпатичный парень из Парижа, который иногда меня здесь навещал, сказал мне однажды, что стоит только проникнуть в парижское общество, как все остальное происходит само собой. Множество хорошеньких женщин из его окружения, а он терся тогда среди театральной публики, стремятся найти именно таких парней, как я, пусть и не обладающих сногсшибательной внешностью, но зато остроумных и рассудительных. По его словам, у них есть только один недостаток — они предпочитают ездить в такси.

Подходит официантка и принимает заказ. Две чашки кофе.

— Ты не откажешься от заварного пирожного, Дэнджерфилд?

— Очень мило с твоей стороны, Кеннет, если ты действительно настаиваешь…

— Официантка, послушайте, я хочу заказать для себя черный кофе с двумя, не перепутайте, с двумя порциями сливок в сливочниках. И будьте любезны, чуть-чуть разогрейте булочки.

— Да, сэр.

Официантка хихикает, вспоминая то утро, когда этот чокнутый очкарик вошел в кафе и стал читать какую — то толстую книгу. Ни одна из официанток не осмелилась к нему подойти, потому что он казался таким сердитым, а в глазах его блестел какой-то странный огонек. Все утро он просидел за столом в одиночестве, листая страницу за страницей. В одиннадцать он оторвался от книги, схватил вилку и стал тарабанить ею по столу, требуя, чтобы его обслужили. И за все это время он так и не удосужился снять шляпу.

— Ну ладно, Дэнджерфилд, не пройдет и часа, как я отправлюсь на поиски своего счастья. О Господи, я так волнуюсь, словно мне предстоит расстаться с девственностью. Сегодня утром я проснулся с такой эрекцией, что, казалось, я вот-вот достану до потолка.

— А потолки здесь под шесть метров, Кеннет.

— Две недели назад я впал в отчаяние. Меня пришел навестить Джек Лоуэл, стопроцентный бостонец из Гарварда. Правда цветной. Женщины от него без ума, хотя сейчас у него мертвый сезон. Он посоветовал мне стать голубым. По его мнению, это интеллектуально и больше мне подходит. И вот однажды вечером он устроил мне дебют. Это все равно, что отправиться на танцы в Гарварде. Меня трясло от смеха, живот сводили судороги. И мы потащились в забегаловку, где они собрались. Он научил меня всем этим штучкам, чтобы я мог намекнуть им, что и я один из них. Он объяснил мне, что серьезное предложение можно получить только тогда, когда носишь брюки в обтяжку.

— Рискованное дело, Кеннет.

— Дело случая. Наконец нас пригласили на вечеринку, я уже вошел в роль и пытался себе представить, что испытывает женщина в такие минуты, но тут они говорят, что предложение отменено, потому что Джек цветной и из-за него все передерутся. Заметь: никто не собирался драться из-за меня.

— Это жестоко, но справедливо, Кеннет. Не забывай об этом.

— Что же мне остается делать?

— Остаются еще животные и эксгибиционизм в низменных целях, причем в руках ты должен держать плакатик с именем и адресом.

— Но я же обаятельный. Из меня получится великолепный муж. Но я раздавлен, раздавлен. И, быть может, я лишь потому так хотел жениться на Констанции Келли, что знал — она никогда не согласится. Если бы она вдруг пришла и сказала, дорогой Кеннет, я сдаюсь, я — твоя. Я послал бы ее, не сходя с того места, и свалил бы куда подальше, как только с нее бы слез. Оглядываясь назад, я думаю, что я был счастлив только в армии. За исключением, правда, того времени, когда служил на Юге вместе с теми жалкими недоумками. Но в армии я чувствовал себя как рыба в воде. Потолстел. К тому же командир роты был из Гарварда, так что, само собой разумеется, я вскоре тоже стал начальником и сидел за столом, а подчиненные готовили мне кофе. Но мне приходилось выслушивать нытье этих ублюдков о том, что жратва им не подходит и что они скучают по маменькиной стряпне, на что я не уставал повторять им, что даже моя мать никогда не готовила так вкусно. Они намеревались меня отдубасить. Из-за жратвы я чуть было не остался в армии, но потом сообразил, что и на гражданке можно питаться не хуже, если зарабатывать деньги.

— Кстати о деньгах, Кеннет.

Лицо у О’Кифи становится каменным. Он быстро протягивает руку за булочкой.