Юрий Бурносов - Революция 1. Японский городовой

Пален выглядел убитым.

– Я беседовал с государем, – сказал он, разводя руками. – Государь плакал. Он не сказал мне своего решения, но я заранее в нем не сомневаюсь: все празднества будут отменены и объявлен траур.

Сказавши так, Пален сам принялся утирать слезы. Утешив плачущего старика, Монтебелло вернулся к себе и тотчас велел отменить все приготовления к балу, а сам уселся писать в Париж срочное донесение. Граф был уже на середине, стараясь официальным образом описать увиденные им жутчайшие вещи, когда вошел секретарь и сказал:

– К вам адъютант от великого князя Сергея Александровича.

Появившийся в кабинете офицер произнес слова, от которых у графа все похолодело внутри:

– Государь передумал. Никакого траура не будет, все намеченные празднества, включая бал во французском посольстве, состоятся.

Цуда сидел на бугорке и перематывал ногу куском материи, оторванной от рубашки: кто-то в толпе нанес ему глубокую ссадину чуть выше щиколотки. Рядом охал и постанывал пожилой человек с рыжей бородкой, оглаживая себя по бокам.

– Ребра, ребрышки мои поломали, все как одно, пережали, перемяли… – горевал он, то ли обращаясь к Цуда, то ли сам себе печалясь. – Наказание какое, господи… Хорошо, жив остался, да еще бог его ведает, что дальше выйдет…

Цуда равнодушно затянул узел покрепче и поднялся. Мимо него русские полицейские продолжали таскать тела, на ходу успевая проверять у них карманы. Возможно, они искали документы, а может, и деньги, которые мертвецам были уже ни к чему. Цуда полицейских не осуждал.

Он хотел было поднять валявшийся на земле кулек, сплошь покрытый кровавыми пятнами, но потом лишь толкнул ногой.

– Это подарок русского государя, самурай. Возьми его, – раздался голос позади. Говорили по-японски. Цуда обернулся и с изумлением, которое поспешил скрыть, увидел своего старого знакомого – старика.

– Возьми-возьми, – с улыбкой велел старик. – Ты многое узнаешь о русских и об их государе.

Цуда послушно нагнулся и поднял сверток.

– Ты не испугался увиденного сегодня? – спросил старик. Он был одет в русское платье, и только глаза выдавали в нем азиата. Встретив на улице, Цуда вряд ли признал бы его.

– Не испугался. Я был солдатом, я привык к крови и трупам. Я не привык к глупости.

– Верно, самурай. Правильно поступает тот, кто относится к миру, словно к сновидению. Когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и говоришь себе, что это был всего лишь сон. Говорят, что наш мир ничем не отличается от такого сна.

– Идем со мной, – продолжал старик, – мы давно не виделись, нам нужно поговорить. Пусть русский царь празднует свой кровавый праздник, главное уже случилось.

Они ушли, исчезнув за телегами, полными трупов. И вовремя, потому что давешний рыжебородый уже звал городовых и объяснял им:

– Вот тут сидели, я слышу – говорят не по-нашему, и глаза косые, что у бесов… Не иначе, они это и учинили! Только что тут были, убегли, видать…

Но рыжебородого никто слушать не стал: у городовых было полно иных забот, вот-вот на Ходынку должен был приехать государь, в прибытии которого даже они сомневались до последнего момента. Торопливо убирались рваные тряпки, ремонтировались поломанные толпой буфеты, кровавые пятна засыпались песком, а сами мертвецы, которых не успели вывезти, были по приказу все того же ушлого обер-полицмейстера Власовского сложены в ров и накрыты там дерюгой.

Николай, не торопясь, выпил коньяк и продолжил запись в дневнике: «Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном «народном празднике». Собственно там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка все время играла гимн и «Славься». Пробежал глазами, встал и пошел к шкафчику.

Он в самом деле не видел с площадки императорского павильона ничего особенного. Люди, люди, сплошные людские головы и плечи, сотни тысяч глаз, смотревших на него с обожанием. Лишь по пути на Ходынку, еще на Тверской, ему встретился воз с покойниками. Верно, возницу теперь накажут. Ну да и черт же с ним, нашел тоже, где ездить…

Николай задумчиво поболтал коньяк в хрустальном графине, но решительно вернул его на место, захлопнув дверцу шкафчика. Он вспомнил первый тур вальса с графиней Монтебелло, пока сам граф вел императрицу. «Графин, графиня… смешно». Николай хихикнул, и смешок отдался в висках мгновенным выстрелом боли.

Когда в посольстве Франции играл оркестр, самодержец вальсировал с супругой посланника, а гости алкали свежих устерсов, бывший японский полицейский Цуда и таинственный старик сидели в небольшой рощице и беседовали.

– Смотри, что русский царь подарил своим подданным в день коронации. Булка, пряник, кусок колбасы, грошовые орехи и кружка. Завтрак рикши и посуда, чтобы запить все водою из ручья. И ради этого они убивали друг друга. Это тот царь, который заслуживает этого народа, и тот народ, который заслуживает такого царя, – говорил старик.

Цуда взвесил на ладони колбасу.

– Не ешь ее, на ней кровь, – сказал старик.

– Ее и не так уж много, – сказал Цуда и выбросил подарок в кусты вместе с платком.

– Русский царь глуп. Он нигде не бывает один. Чтобы успешно вершить свои дела, владыка, его советники и старейшины должны держаться отстраненно. Ведь, если за человеком постоянно ходит целая свита подчиненных, ему трудно выполнять свои обязанности. Об этом нужно помнить.

Старик почесался.

– Ты увидишь, Цуда, за сегодняшнее никто даже не будет наказан. Русские словно созданы для таких безумств: они будут стоять по колено в собственном мясе и собственной крови, но не заметят этого, или не захотят замечать этого, или будут винить в этом кого угодно, но только не себя. Теперь ты понимаешь, зачем я хотел, чтобы ты приехал в Россию?

– Нет, господин, – признался Цуда.

– Через беды России решаются судьбы мира. Чем больше будет этих бед, тем больше поворотов судеб.

– Я все равно не понимаю, причем тут я…

– Есть люди, которым нужны эти беды, а следовательно, и повороты.

– Ты один из них?! – спросил Цуда, охваченный восторгом.

– Ты сам уже понял это. Хочешь, я расскажу тебе маленькую притчу?

– Расскажи, господин… – кивнул Цуда.

– Послушай историю о Гуду. Он был учителем импеpатоpа своего вpемени. Hесмотpя на это, он часто путешествовал один под видом стpанствующего нищего.

Однажды, когда он шел в Эдо, то подошел к маленькой деpевеньке под названием Такенака. Вечеpело, шел сильный дождь. Гуду совеpшенно пpомок, его соломенные сандалии pазвалилсь. В окне дома неподалеку он заметил четыpе или пять паp сандалий и pешил купить сухую паpу.