Олег Синицын - Скалолазка и мировое древо

Ознакомительный фрагмент

Естественно, что в качестве защитника выступила я.

Поток пены из огнетушителя вместо полыхающей рубахи сперва хлестанул по лицу.

Овчинников заорал уже безнадежно.

— Прости! Сейчас!

Я сместила прицел и снова вдавила тугой рычаг. Огнетушитель дернулся в руках, пушистая пена накрыла пламя, облизывающее рубаху, и поглотила его.

Леха замер. Выглядел он так, словно только что выбрался из пенистой ванны, в которую нырнул прямо в одежде.

Выставив баллончик перед собой, мама держала палец на кнопке, выпуская новую струю лака. В другой руке у нее была одноразовая китайская зажигалка. Мама ожесточенно чиркала ею, чтобы воспламенить газ и в третий раз устроить для Лехи аутодафе. Я успела выхватить баллончик прежде, чем вырвался оранжевый язычок.

Леха ожил. Он быстро выскочил из машины и стал прыгать по асфальту, стряхивая с себя пену и плюясь. Похоже, я набила ему полный рот. Я тоже вылезла на свежий воздух и распахнула дверь со стороны мамы.

Выглядела она страшно. Морщины углубились. Глаза бешеные и больные. Рот кривился от гнева. Впечатление такое, словно в нее вселилась зловещая потусторонняя тварь.

— Мама, ну что с тобой!

— Алена...

— Что, мама?

— Где ты, Алена?

— Да здесь я!

Овчинников выплюнул остатки пены изо рта.

— Ну, блин! В цирк ходить не надо! Чего я ей сделал, скажи? — Он наклонился к маме и прокричал ей в лицо: — Что я вам сделал?!!

— Не кричи на мою мать! — огрызнулась я.

— Алена? — поинтересовалась мама в две тысячи первый раз. — Где ты?

Леха схватился за голову, изображая «что я тут делаю?!», сделал несколько яростных шагов, затем вернулся к машине.

— Алена, признай, что я ангел!

— Это сильное утверждение, я должна над ним подумать. Ты ангел, потому что весь в белой пене?

— Потому что я еще терплю тебя и твою маму. И даже готов довезти вас обеих до бабушкиной дачи, только чтобы этот вечер наконец закончился!

— Хорошо, ты ангел. Правда, в тебе присутствуют элементы ангела падшего, но это ведь не меняет сути, которую ты желал услышать. Ведь так?

— Арьяварта! — раздалось из салона, где осталась мама. — Там Арьяварта! Арьяварта!!

Мы с Лехой разом повернули к ней головы. Мама переместилась на левую часть дивана и Лехиной авторучкой, которая раньше торчала на торпеде, черкала спинку водительского сиденья.

— Арьяварта! — провозгласила она.

— Ален, ну скажи ты ей, — взмолился Леха. — Она же мне испортит салон!

— Было бы что портить. — Я с коленками влезла на заднее сиденье и отвела мамину руку от «граффити»: — Мам, не надо, прошу тебя...

И осеклась.

Черканина имела вполне законченную форму. Тонкая вертикальная линия тянулась от основания спинки до подголовника, где заканчивалась ветвистым клубком, к изображению которого мама подошла с особым старанием. Мне на миг показалось, что в хаосе линий есть некий порядок, что в нем зашифровано послание... Но затем иллюзия развеялась. Я не видела ничего, кроме беспорядочных чернильных завитков.

— Мама, что это?

Ее взгляд беспокойно метался по салону.

— Арьяварта! Арьяварта!

Рядом со мной возникла физиономия Овчинникова. Он прижался к моему лицу колючей щетиной. На его подбородке оставался кусочек пены.

— Хм, — задумчиво произнес он. — На что-то похоже.

— На атомный взрыв, — предположила я.

Леха подумал и произнес:

— Не-а, ты не права. Это дерево.

А ведь в самом деле... Ну, Леха, головастый мужик!

Только после его указания я поняла, что вижу дерево. С тонким стволом и ветвистой кроной, вырисованной особенно кропотливо.

— Мама, что это? Зачем ты нарисовала дерево?

Мама откинулась на спинку. Взгляд заледенел. Добиться от нее признания невозможно. Мне ли это не знать.

Щитовой домик бабушки стоял в стороне от дачного поселка, в мрачном ельнике лесополосы, неподалеку от железнодорожной ветки. И если ночью поселок освещали фонари в проездах, то на бабушкиных четырех сотках стояла темнота.

Леха бросил машину на грунтовой дороге, заканчивавшейся перед ельником. Пока я отпирала калитку, возясь с замком в темноте, мама дотянулась до моего бывшего мужа и попыталась оставить его без левого уха. Так сильно дернула, что оно хрустнуло. Овчинников орал недолго, но после этого держался от нее в четких пяти шагах.

Путь от калитки до крыльца преодолели по грядкам. Было похоже, будто мы двигаемся через проросшие могильные холмики. Достанется мне потом от бабушки. Ну а что делать, если не нашла я тропинку в ее посадках. А не надо заросли устраивать!

В доме было зябко. Пахло сеном, пылью и стариковскими лекарствами. За окном окончательно стемнело, но я попросила Овчинникова не включать свет. Мне так нужно. Хватит отблеска кривого месяца из окошка.

— Почему ты сюда ее привезла? — опасливо спросил Овчинников, когда я усадила маму на потертый диван.

— А ты предлагаешь делать это в многоквартирном доме, в центре Москвы? Может так шибануть, что людей придется из-под завалов вытаскивать.

Мама сидела прямо, не касаясь спинки дивана. Такая худая, что больно смотреть. Впрочем, я такая же, только в плечах и спине пошире. Убедившись, что она не собирается вставать, я достала из шкафчика свечу.

— Можешь ехать, — сказала я Овчинникову, поджигая восковую нить отсыревшей, плохо горящей спичкой. — Хотя я срывалась на тебе сегодня, но, видимо, хотела этим сказать, что бесконечно благодарна за помощь.

— А можно мне остаться?

— Нечего тебе здесь делать. Уезжай.

— Все равно я опоздал, куда мне надо было. И потом, я хочу посмотреть на твое колдовство.

— Это не колдовство! Это... Ну как ты... Ничего ты не понимаешь!

— Ладно, ладно. Не кипятись, Баль.

Выпустив воздух сквозь сжатые зубы, я бережно вытащила из кармана тряпицу. Пять строк замысловатых символов предстали перед глазами в дрожащем пламени свечи. Это не колдовство. Не знаю, поверите ли вы, но это неважно, потому что, как сказал Глеб Кириллович, главное, чтобы верила я.

И я верю.

Давным-давно, еще до Шумера и Древнего Египта, на Земле существовала могущественная цивилизация прелюдий. Их еще называют атлантами и лемурийцами. Их жизнь протекала в тесном контакте с природой и по ее законам. Их языком был санскрит — тот самый, который в Индии называют языком богов. Ученые-лингвисты считают его праязыком, от которого произошли все современные языки человечества. Корни санскрита находят везде, начиная от Европы и заканчивая пушту и панджаби. В русском, кстати, есть потрясающие примеры: «когда» — «kadA», «путник» — «pathika», «дом» — «dham», «вода» — «vaja», «жена» — «jani», «мать» — «mAtR».