Зона 51 - Патрик О`Лири
– Дедушка Джош.
– Это мой дедушка.
– Знаю, ты рассказывал. Он еще играл за «Гарлем Глоубтроттерс».
– Нет! Он играл за «Вашингтон Дженерас».
– За неудачников то есть.
– Заткнись. Они иногда выигрывали.
– Когда им разрешали.
Куп нахмурился.
– Можно договорить-то?
– Прости.
– На чем я остановился?
– Память.
– Да. Как бабушка рассказывала тебе секрет своего вишневого пирога, пока ты сидел у нее на коленях. Ты никогда не забудешь ее аромат: тальк, мука, спелая вишня. Но до сих пор не можешь вспомнить простейшее название приправы, которая, по ее словам, делала пирог «долькой рая на земле».
Понимаешь, память – это дубликат. Копия оригинала. И с самого начала копия неточная, потому что снимается твоим ограниченным восприятием. Воспоминанию предстоит долгий путь в твой разум – как кинозвезда входит на стадион, пролезая через толпу фанатов и папарацци.
Это целый путь. Когда оно становится воспоминанием, оно уже пробилось через миллион препятствий, только чтобы отпечататься на разуме. Нам это кажется само собой разумеющимся. Но правда проста: если задуматься, какую полосу препятствий она выдерживает, то кажется чудом, что мы вообще что-то помним. Большая часть наших воспоминаний – как строки на странице в маленькой книжке из гигантской библиотеки трудов, которые никто не потрудится открыть.
И вот это драгоценное воспоминание остается на задворках разума на недели, месяцы, а то и годы. И потом однажды – пшик. Исчезает. Мы говорим, что оно стирается, заменяется чем-то, ну, поважней – за наше внимание соревнуется целая армия воспоминаний. Но это все метафоры. А правда в том, что нам неизвестно, как мы получаем воспоминание, храним или теряем. Полная загадка.
Труд моей жизни – исследование памяти.
И я потерпел крах. Полнейший.
Он постучал пальцами по голове под седыми кудрями.
– Эта священная библиотека, сундук сокровищ всего человеческого сознания, которое мы все принимаем за должное, – черный ящик.
Мы себя утешаем метафорами безопасности. Воображаем Форт-Нокс. Непреступную крепость.
Ну-ка, не задумываясь. Твой лучший друг в колледже?
– Ты, – сказал я.
– Блин. Ладно. Помнишь девушку, в которую влюбился в четвертом классе?
– Да.
– Процитируй, что она тебе говорила. Какого цвета были ее глаза?
Я рассмеялся.
– Забыл.
Он улыбнулся.
– И я. Мы все. Все мы забываем. Но.
И вот тут мой мир изменился. На одном этом слове. «Но». Я вроде бы помню, как мы в тот момент проезжали серую ферму – крыши покрыты снегом, темный сарай, где в кружке сгрудились коровы, задрав замерзшие морды в небо и мыча, будто странная цирковая каллиопа.
Но.
– А если бы кто-то мог контролировать процесс забвения? Если бы – ну – живое существо выработало естественный способ вызывать забвение в качестве защитной тактики? Как хамелеон становится невидимым, сливаясь с окружением?
– И ты… такое встречал?
Он кивнул.
– Ты знаешь такое существо?
Он уставился себе под ноги и кивнул.
– Это была твоя работа?
Он кивнул.
– Забываемость как камуфляж? – спросил я. – Так бывает?
– Ага. Можно стоять рядом с этим существом в метро – и оно будет так же невидимо, как все окружающие люди, только еще больше. Они не оставят следов на песке памяти.
По дороге домой я пытался, но все никак не мог это представить. В итоге сидел дома и таращился на большую белую чашку Купа, которая бесцеремонно восседала на моем журнальном столике.
Куп продолжил с того, на чем остановился.
– Можно смотреть на них в упор – и не видеть. Может, ты прямо сейчас смотришь на такое создание. И скажешь: «Это дерево, фонарь, урна, белка». То, что тебе легче всего забыть.
– Погоди. А камеры? Черт, да сейчас у всех есть камера в телефоне.
– Хорошая мысль. Наверняка существует куча записей этих невидимых созданий.
– Наверняка. Такое скрыть невозможно.
– Невозможно? Ты забываешь… – он улыбнулся, – …важный момент. Сначала нужен зритель. Оператор должен навести камеру на то, что его интересует. Какой-нибудь случайный куст он снимать не станет.
– Но я же о том и говорю! Даже если он снимет что-нибудь случайно, на пленке-то оно останется! – Ох как я гордился собой. Не каждый день ставишь шах и мат Уинстону Купу.
– Есть два вида зрителей, – сказал он. – Тот, кто снимает, и тот, кто смотрит. Где происходит процесс запоминания? Внутри нас или снаружи?
– Внутри.
– Вот именно. Можно в упор смотреть на это… ну назовем это существом… и все равно его не видеть. Вообще-то его – или их – видели мы все, и не раз. И все мы забыли.
– Как это возможно?
– Не знаю. И при этом я изучал их годами.
– Так их нельзя увидеть?
– Нет, еще как можно. Мы их все время видим! А вот запомнить нельзя. От их кожи исходит скрывающий аромат. Если увидишь – их уже нет. Если почуешь – они стирают память. Даже если пробиться за эту пелену забвения, все равно увидишь только чистый лист, что-то настолько потрясающее, что ты в это не поверишь. В разуме не найдется места, куда их уложить. Что проще? Забыть? Или бороться с загадкой? Иметь дело с дискомфортом, с непониманием… Или – честно? – ужасом.
– Ужасом? – переспросил я.
– Да! Ну, это же рука без отпечатков пальцев! Лицо без цвета. Господи. У них даже рта нет!
Мы допили кофе. Но его история только начиналась.
– Жить начинаешь с мыслью, что мир познаваем. Что нужно только усердно собирать факты и однажды все сложится. А если так и не сложится? Если будет только безумнее и безумнее?
У моей работы не было названия. Я коллекционер. Я собирал истории, как антрополог собирает мифы. Но истинной целью было стирать эти истории. Следить, чтобы они не распространялись.
– Почему? – спросил я. Он улыбнулся.
– А это уже другая история.
Что оттуда вышло – 1958
У базы были идеальные показатели по безопасности, пока не потеряли военного врача по имени Сэнди.
Она стала первой жертвой. Первой человеческой жертвой.
Однажды ассистент спросил у нее:
– Эй, хочешь, покажу кое-что реально странное?
– Ллойд. Если это очередная твоя дурацкая теория.
– А ты смотри.
Он показал видеозапись того, как очищал тело.
– Смотри-смотри.
– Ну, тело. И что?
– Нет. Ты смотри. Вот… здесь! – И он показал на отражение в наблюдательном окне. То, что легко пропустить, если смотришь на труп.
– Закрылось, – сказала она.
– Закрылось.
– Почему оно закрылось?
– Я включу еще раз. Теперь со звуком.
Теперь стало слышно, как Ллойд рассеянно напевает – раздражающая привычка, к которой привыкали все, кто с ним какое-то время работал. Его навязчивое пение. К нему цеплялся
