Тэд Уильямс - Гора из черного стекла

Мама внимательно на нее посмотрела, как она делала, если Кристабель говорила, что неважно себя чувствует.

— Зайка, может, он хочет побыть один?

— Я хочу с ним поговорить. — У нее слезы навернулись на глаза, но нельзя было это показать. — Я всего лишь хочу с ним поговорить, мама.

И совершенно неожиданно — Кристабель чуть не закричала от испуга — мама опустилась на колени и обняла ее.

— Хорошо, зайка. Пойди, постучи в дверь и спроси. Ты же знаешь, как мы тебя любим.

— Конечно. — У Кристабель и так кошки на душе скребли, а после этих слов об их любви стало и того хуже. Она выскользнула из рук матери и пошла к кабинету отца.

Она смогла заставить себя постучать только потому, что знала, осталось совсем мало времени. Дверь кабинета казалась ей входом в пещеру дракона или в дом с привидениями.

— Папа, можно войти?

Он ответил не сразу, а когда ответил, голос его был усталым.

— Конечно, маленькая.

Он налил себе выпить. Хотя было слишком рано для этого. Он сидел в своем вертящемся кресле, а весь настенный экран занимали различные отчеты. Хотя он снова не забывал бриться, лицо отца выглядело старым и печальным. У Кристабель сжалось сердце.

— В чем дело? Пора ужинать?

Кристабель вздохнула. Она попыталась подобрать слова для молитвы, в которой можно было бы попросить бога сделать так, чтобы мистер Селларс в самом деле послал ей весточку, лично, а не через этого мальчишку с гнилыми зубами. Но в голову пришло только «сейчас я отправляюсь ко сну», что явно не подходило.

— Папа, мои Очки-Сказочники все еще у тебя?

Отец медленно повернулся к ней:

— Да, Кристабель.

— Здесь?

Он кивнул.

— Тогда… Тогда… — Было очень трудно решиться. — Тогда тебе лучше надеть их, потому что тот человек, что дал мне их, хочет с тобой поговорить.

Она посмотрела в угол настенного экрана, где высвечивалось время — 18.29.

— Прямо сейчас.

Глаза отца округлились, он начал что-то говорить, но посмотрел на часы и вытащил ключи из кармана пиджака. Он открыл ключом нижний ящик и вытащил черные пластиковые Очки-Сказочники.

— Я должен их надеть? — спросил он.

Он говорил спокойным голосом, но было в нем нечто, что путало, что-то твердое и холодное, как нож под простынкой.

Когда он надел очки, стало еще хуже — она не видела его глаз. Отец стал похож на слепца. Или на жука, а то и пришельца из космоса.

— Я не знаю… — начал он, потом остановился. Долго было тихо. — Кто вы? — наконец сказал он, шипя от злости, как змея.

Поскольку его лицо было повернуто к ней, на мгновение Кристабель показалось, что отец обращается к ней. Вскоре он заговорил уже другим голосом:

— Кристабель, тебе лучше выйти.

— Но, папа…

— Ты меня слышала. Иди скажи маме, что я собираюсь немного поработать.

Кристабель поднялась и пошла к двери. Сначала было тихо, но, закрывая дверь, она услышала голос отца:

— Хорошо. Покажите.

Он не выходил.

Прошел час. Мама Кристабель сначала рассердилась на выходку отца, а потом начала по-настоящему злиться. Она подошла к двери кабинета и постучала, но папа не ответил.

— Майк? — позвала она и потрясла дверь, но та была закрыта. — Кристабель, чем он занимался?

Кристабель показала, что не знает. Она боялась, что если заговорит, то расплачется и не сможет остановиться. Она знала, что произошло, — отвратительный мальчишка что-то сделал с очками. Он убил папу. Кристабель лежала лицом в подушку, а мама шагала взад-вперед по комнате.

— Это просто смешно, — говорила мама. Она снова подошла к двери. — Майк! Ну, прекрати, ты пугаешь меня!

В ее голосе зазвучала какая-то страшная нотка, сначала тихая, потом все громче, как бывает, когда начинаешь рвать бумагу.

— Майк!

Кристабель начала плакать, слезы капали на подушку. Она не хотела поднимать голову. Она хотела, чтобы все кончилось. Она во всем виновата. Во всем виновата…

— Майк! Сейчас же открой дверь, или я позову военную полицию! — Теперь мама уже колотила ногой в дверь, удары были похожи на шаги великана, и Кристабель разрыдалась еще сильней. — Майк, пожалуйста! О господи, Майк!

Что-то щелкнуло. Мама прекратила кричать и пинать дверь. Было очень тихо.

Кристабель села, протирая глаза, слезы и сопли затекали в рот. Папа стоял в проеме двери и держал очки в руках. Он был белый как мел. Будто только что вернулся из космоса или из страны чудовищ.

— Мне… мне очень жаль, — сказал он. — Я… — Он посмотрел на очки — Я… был кое-чем занят.

— Майк, что происходит? — спросила миссис Соренсен. Страх не совсем отпустил ее.

— Расскажу позже. — Он посмотрел на нее, на Кристабель, но никаких признаков гнева на лице не было. Он потер глаза.

— А как же… как же ужин? — засмеялась мама. Смех был натужным, неестественным. — Цыпленок, наверное, весь высох.

— Знаешь, — сказал он, — удивительно, но я не очень голоден.

ГЛАВА 14

СТРАНА БАНДИТОВ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/РАЗВЛЕЧЕНИЯ: Трипорт подает иск но группу.

(изображение: Трипорт навещает детей в больнице)

ГОЛОС: Клементина Трипорт, которую часто называют Святой из Санкт-Петербурга за ее заботу о русских бездомных детях, подает иск в суд на руководителей группы «Как же я смогу вас оплакивать, если вы не сидите в вашей норе?» Она обвиняет их в использовании ее имени и имиджа в релизе «Мясо есть деньги, а дети дешевы», где они предполагают, что мясо уличных детей может с успехом заменять дорогое мясо животных. В релизе упоминается, что ее приют «Золотое Милосердие» торгует детьми как раз с этой целью. Трипорт не дает комментариев для прессы, но адвокат Трипорт говорит, что «ее очень огорчает эта ситуация».

(изображение: Чивак, звукооператор группы КЖЯСВОЕВНСВВН, на фоне рекламного ролика релиза)

ЧИВАК: «Нет, мы откровенны с Клемми. Мы считаем, что она дока в этом. Это как признание, понятно? Она мыслит вперед, мы точно знаем».

Рени билась над головоломкой, которая не давала ей покоя и очень огорчала ее как программиста.

«Как создать доброту?»

Они распрощались с братьями-библиотекарями после короткой ночи без отдыха и раннего завтрака в Трапезной. Рени не могла не удивиться щедрости, проявленной монахами, — явно превышающей компенсацию за их невольную роль в исчезновении Мартины. Очень необычно, что запрограммированные существа так старались угодить пришельцам, и Рени размышляла, как такое могло случиться.

«Это не гнев, который программируется простой враждебной реакцией на любое отступление от нормы, — размышляла она, пожимая руку аббата на прощание. Брат Эпистулус Терциус, стоящий рядом, выглядел несколько удрученным, хотя Рени не сомневалась, что он рад остаться дома. — Дело в том, что доброте даже трудно дать определение, а тем более сделать ее частью ответной реакции не просто на уровне заданных фраз».