Октавиан Стампас - Древо Жизора (Тамплиеры - 4)

Оглушительный треск сопровождал его слова. Вершина вяза дрогнула, словно судорога пробежала по всему исполинскому древу. Навигатор, чувствуя, как холодеют руки и ноги, стоял ни жив, ни мертв. До него только теперь дошло, что Ормус через несколько минут прекратит свое существование. Доселе он не мог и подумать об этом. Громкий треск повторился. Звук его, должно быть, можно было услышать в Шомоне, а то и дальше. После этого древо Жизора стало медленно накреняться, так же в точности, как дуб Мамрийский в сегодняшнем сне навигатора Жана.

- Какое варварство! - возмутился Жак де Жерико.

- Дикари! - поддакнул де Фо, заискивающе посмотрев на Жана.

Оглушительно треща, ревя и стеная, древо Жизора продолжало накреняться, все быстрее и быстрее, и вот уже оно начало падать.

- Этого не может быть! - пробормотал навигатор трясущимися губами. В это время плотные ряды французов, сражающихся по центру, дрогнули, рассыпались и понеслись в стороны, а атакующие их англичане в пылу сражения не сразу поняли подвоха и устремились вперед, не видя, что гигантское дерево, словно каменная туча, обрушивается на них, и когда великий Ормус рухнул, несколько десятков рыцарей оказались под его стволом и кроной, многие из них погибли, многих покалечило, остальные, обезумев, принялись выбираться из густой ветвистой кроны, рубя ветки мечами, как врагов.

Почти одновременно с гибелью древа, закончилось и сражение, сделавшись бессмысленным. Французы отступили на дальний край поля и там выстроились. Только Ришар Кёрдельон продолжал сражаться против тамплиеров Креста и Розы на левом фланге, подзуживаемый Бертраном де Борном, бьющимся с принцем плечо к плечу. Но вот и они отступили и заняли свое место в ряду французского войска. Около двухсот трупов, усеявших поле под Жизором, выглядели муравьями по сравнению с огромным трупом жизорского древа, распластавшимся через все поле и вершиной своей дотронувшимся до стены замка.

- Пожалуй, нам пора спуститься, - произнес Жак де Жерико.

Навигатор не слышал его слов. Никогда еще он не испытывал такого горя, как сейчас, если вообще знал прежде, что такое горе. Свет солнечного июльского утра померк в его глазах, и медленно из каких-то черных глубин его существа стало подниматься тяжелое, тягучее, истекающее запахом крови, желание страшной мести.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Все материковые владения короля Генри были объяты войной - в Нормандии и Бретани войска Филиппа-Августа сражались с войсками короля Англии, а в Пуату, Аквитании и Провансе преданные принцу Ришару воины подавляли восстание, возглавляемое Раймоном Тулузским, который оказался не только мирным покровителем трубадуров, но и храбрым рыцарем. Сокрушив взбунтовавшихся аквитанцев в блестящем сражении при Тайльбуре, Ришар выступил перед всеми взятыми в плен повстанцами, объявив им следующее:

- Я восхищен вашим мужеством, видел, как отчаянно вы сражались, и уверен, что если бы против вас воевал иной полководец, он был бы разбит вами. Но я все же вынужден отправить вас всех на галеры, ибо вы разбойники. Весь остаток жизни вам придется напрягать весла и подставлять исполосованные спины под удары плетей надсмотрщиков. Но кто не очень жаждет превратиться в двигатели галер, могут избежать этой страшной участи. Для этого необходимо дать одну клятву. Я прошу вас присягнуть мне, но не требую, чтобы вы в составе моего войска пошли на юг усмирять других бунтовщиков. Я требую, чтобы дав присягу, вы отправились следом за мною в крестовый поход, как только я наведу порядок в собственных владениях. Я прошу вас принять крест и не желаю иного искупления вашей вины.

Великодушие смягчало сердца, и многие, приняв крест, добровольно вступили в войско Ришара, чтобы вместе с ним побыстрее усмирить южные владения. Остальные разъехались по домам и стали ждать часа, когда надо будет отправляться в Святую Землю. Лишь горстка особо люто ненавидящих Ришара безумцев предпочла галеры.

Двигаясь дальше на юг, принц Львиное Сердце покорял один город за другим и всюду превращал плененных повстанцев в будущих крестоносцев. Наконец, дойдя до Тулузы, он осадил город могущественного Раймона и довольно быстро овладел им, несмотря на требования Филиппа-Августа оставить столицу провансальской поэзии в покое. Ришар чувствовал себя уже настолько сильным, что счел возможным стать полностью независимым и от отца, и от любимого друга. Это был год его величайшей славы, затмившей славу всех современных ему полководцев. Даже в Леванте о Ришаре Львиное Сердце говорили больше, чем о самом Саладине, тем более, что покоритель Иерусалимского королевства вдруг выронил бразды успеха, потерпел целый ряд поражений и не сумел овладеть ни Тиром, ни Триполи, ни Антиохией. "Э, да его можно одолеть, - заговорили согнанные на побережье Ливана и западной Сирии крестоносцы. - Достаточно только дождаться, когда Ришар Кёрдельон приведет сюда своих непобедимых рыцарей".

А Ришар, тем временем, страдал из-за того, что не может оставить свои междоусобицы и приступить к исполнению священного обета. Болезнь, резко начавшая отступать после принятия креста и обливания крещенской водицей, вновь навалилась на него. После первого Жизорского съезда прыщи, будто по мановению волшебной палочки, с каждым днем исчезали и исчезали, покуда не растворились полностью, и принц воспрянул духом. Вскоре после того, как во время второго съезда было срублено древо Жизора, вновь появилась сыпь, и это все больше походило на Божье наказание. Когда, одержав победу в битве под Тайльбуром, Ришар совершил столь великодушный поступок по отношению к пленным, прыщи опять начали таять, и чем больше побежденных повстанцев принимало обет вступить в крестоносное воинство, тем больше отступала лихорадка. К концу осени, когда пала Тулуза, а Ришар, Филипп-Август и Генри вновь съехались вместе для мирных переговоров, на сей раз в Бонмулен, прыщи оставались только под мышками и в паху.

Этот съезд, увы, окончился столь же недружелюбно, как и последний у жизорского вяза, разве что никакого сражения не произошло. Филипп требовал, чтобы Генри признал Ришара полноправным властелином Пуату, Турени, Анжу и Мэна, но тогда бы все золото Луары целиком оказалось у него в руках, а Генри не мог этого допустить. Он гневался и упрямо твердил:

- Если я своей рукой отдам ему этот кусок пирога, значит не здоров мой рассудок, и меня следует посадить на цепь.

В конце концов Ришар воскликнул:

- Ваше величество, отец родной, многие говорили мне о той неизбывной ненависти, которую вы ко мне питаете. Я не верил и часто своею рукой побивал этих доброжелателей, считая их сплетниками и клеветниками. Но теперь вижу, что они были правы. - Он отвернулся от Генри, встал на колени перед Филиппом-Августом и, сложив молитвенно руки, произнес: