Джон Бойд - Опылители Эдема

Затем для представления аргументов в пользу открытия Флоры секретарь вызвал Генри Розенталя.

Худой, нескладный, бывший Министр Космических Дел поразил Фреду своей манерой говорить и здравомыслием. Несмотря на работающие камеры, многолюдный зал и шепоток, которым было встречено его имя, он так обуздал свою болезнь, что не было заметно даже признаков тика. Голос его дрожал, но лишь от страсти, с которой он выкладывал свои доводы.

— Если сумасшедший кроток, не было бы проявлением более высокой гуманности освободить его из-под надзора? Разве не было бы разумно — в том числе и с точки зрения издержек, поскольку расходы на его путы много выше стоимости доставки, — чтобы ему предоставили право перебраться на планету, которая могла бы стать его единственной тюремщицей до тех пор, пока он этого хочет, может быть и навсегда, до самой могилы?

Почему же мы удерживаем пленников Земли? Неужели из-за непонятного порыва сердец таких людей, которые говорят, что тот, кто отвергает Землю, предает свою мать? Неужели из-за какого-то древнего обычая, который гласит, что тот, кто не чтит свою мать, не почитает и Бога? Глаза, которые глядят на чистые звезды, языки, которые смакуют пьянящую темноту космоса, губы, которые целуют подол юбки бесконечности, отвергают эту мать ничуть не больше, и ничуть не меньше, чем тот, кто сказал десяток поколений и два столетия тому назад «Женщина, я тебя не знаю».

Фреда решила, что Розенталь вполне готов для Флоры. Он говорил, как флорианец в четвертом колене. Чем больше она слушала, тем большей симпатией проникалась к этому человеку.

— Флоре остается жить совсем немного геологических эпох, — продолжал Розенталь. — Когда поблекнет последний закат ее солнца, когда его чернота предъявит ей свой иск, а на Млечном Пути на радость детям наших детей вспыхнет какая-нибудь новая, я молюсь, чтобы и пылинка бытия, которой был я, смогла разделить эту радость. Ибо я — плоть от плоти Земли, плодами которой стали одни машины, на которой все Мильтоны немы, а любой Кромвель с удовольствием сменил бы эту бессмысленную пустоту на что-нибудь другое. Так-то вот, мой старый друг и учитель. — Он повернулся к Хейбёрну — Джентльмены члены Комитета, я обращаюсь к вам от имени всех тех, кто с грустью встречает утренние зори, а вечерние закаты — с наслаждением Дайте нам это святилище, где мы могли бы в таинстве и одиночестве поклоняться нашей владычице — Ночи.

Фреда не разделила суждение бывшего министра о современном обществе и не поняла, при чем тут Мильтон и Кромвель, но почувствовала, что выступление Розенталя произвело более сильное впечатление, чем речь Крейтона. Адмирал бренчал на струнах кошелька, тогда как Розенталь изо всех сил дергал за струны души, открыто ставя Комитет перед выбором: деньги или душа, наличность или гуманность.

Сенатора Хейбёрна явно тронуло это выступление. Он пыхтел носом, когда поднимался, и смотрел на своего бывшего студента пристальным ласковым взглядом:

— Да, брат Легкомыслие, вот мы и послушали звон колокольчиков полуночи.

Откашлявшись, Хейбёрн повернулся к аудитории и камерам. Он поблагодарил выступавших и заверил обе стороны, что во время внутрикомитетских дебатов по ходатайству, которые будут закрытыми, будет торжествовать атмосфера беспристрастия и рассудительности.

— Когда мы дискутируем о звездах, мы обсуждаем будущее человечества; здесь, в Комитете, мы помним о своей ответственности перед вами, не забываем также и о грядущих поколениях, которым оставляем нашу вселенную в наследство, и да пребудет так, пока эта хрупкая живая картина не исчезнет бесследно.

Должно быть что-то им сказанное пробудило воспоминания, потому что взгляд сенатора стал слегка рассеянным, в мозгу возникла мысль и облеклась в слова, а из слов сложилась фраза, и в результате этой цепной реакции движения его рук превратились в ритуальные жесты опытного оратора.

— И дело вовсе не в звездах, а в нас самих, потому что наш последний удел — огни в небесах всего лишь маяки, которые указывают нам путь все дальше и дальше — находится за пределами звезд, за пределами круговорота движения; пока мы не стали владыками всех звезд…

Фреда тайком наблюдала за Розенталем — он ведь изучал ее, не стесняясь — и увидела, как дернулась его голова, стоило Хейбёрну впервые произнести слово «звезды». На втором слове «звезды» движение головы явно стало по-птичьи резким, а когда сенатор сказал «огни в небесах», голова Розенталя откинулась назад.

— Пока мы, пока…

Взгляд Хейбёрна упал на Розенталя, и его голос замер в тишине. Сидевший подле своего старого друга и наставника бывший Министр устремил взгляд к зениту, как бы глядя в далекую даль сквозь крышу здания. Его болезнь предъявила на него свои права, и для Фреды он выглядел теперь в точности похожим на воющего на луну немого койота. Рядом с ней сочувственно вздохнул Клейборп.

— Рози не слушает, а нас Хейбёрн вытащил из раковины. — Фреда расслышала не очень хорошо, но ей показалось, что Ганс Клейборг сказал именно «вытащил из раковины».

С застывшим лицом Хейбёрн обернулся к своим слушателям:

— Мы завязываем пояс пленительных Плеяд и развязываем пояс Ориона. Лекция окончена… э-э-э, объявляется перерыв, благодарю вас.

И вот, сквозь поднявшийся гул голосов и скрежет стульев, Фреда расслышала сладкозвучный голос сенатора Хейбёрна, обращенный к помощнику секретаря Комитета:

— Сынок, вот это постарайтесь отсюда убрать.

Трудно оценить значение событий этого дня, сказал доктор Гейнор, когда их везли в отель, потому что аргументы трогательной речи Розенталя очень запутанны, а возможная реакция Хейбёрна на выкручивание шеи его бывшим студентом неизвестна. Единственным комментарием к сделанному Фредой представлению ходатайства был выраженный косвенно упрек:

— Доктор, вам бы очень помогло более широкое чтение вне сферы вашей профессиональной деятельности.

Она лишь кивнула, но почувствовала себя задетой несправедливостью его замечания Она своевременно читала и помечала своими инициалами директивы Министерства, субдирективы Бюро, докладные записки исполнителей, внутреннюю почту, брошюры, касающиеся административных мероприятий, и научные статьи, которые он направлял ей; у нее едва хватало времени отмывать чернила с пальцев и просматривать бюллетени дамского туалета, а читала она быстро.

Размахивая обнаженным клинком, Беркли поспешил прийти ей на помощь.

— Это пиковое положение со Стенфордом-Хаммерсмитом до некоторой степени на моей совести, Чарльз. Я не дал Фреде ознакомиться с эксцентричной теорией доктора Янгблада о терапии посредством окружающей среды. В его логике так много дыр, что даже юрист поймал бы его на этом.