Евгений Войскунский - Плеск звездных морей (с иллюстрациями)

— Привет, старший! Вот здорово — смотрю на тебя и думаю, Улисс это или не Улисс. Давно мы с тобой не виделись…

— Давно, — сказал я.

Олив стояла на крыльце, глаза у неё были такие же встревоженные, как и давеча на экране видеофона. Я попросил её принести пива и ещё чего-нибудь. Мы сели на скамейку.

— У тебя пятна на лице, — сказал Всеволод. — Это ожоги?

Я промолчал.

— Знаю, — продолжал он, — ты испытываешь новые самолёты… Старший, меня переводят первым пилотом на линию к Юпитеру, сегодня я последний раз на Венере — и вот решил прийти попрощаться…

Олив поставила на столик перед нами кувшин с пивом, стаканы и блюдо с разрезанной на длинные ломти дыней. Я отпил пива и подумал, что, пожалуй, стоит найденную утром конструкцию упростить за счёт добавления одной степени свободы. Интересно, как увеличится при этом подвижность обтекателей?

— Что? — спохватился я. — Ты что-то сказал?

Всеволод смотрел на меня озадаченно, а может, это только показалось.

— Я говорю… я поздравил тебя с женитьбой, старший.

— Спасибо.

Я бы мог рассказать Всеволоду, какая весёлая была у нас свадьба. Столы стояли на центральной площади посёлка, и весь посёлок пел и плясал, и эти удивительные простодушные танцы захватили меня, я тоже пустился в пляс с моей сестрёнкой Сабиной на плече, а потом я пробовал петь, и Олив тихо смеялась и затыкала уши. Один из местных поэтов читал под гитару стихи, и, слушая его, я смотрел на Олив, на светло-карие её глаза, полные жизни, самой что ни на есть простой и прекрасной.

Я бы мог рассказать Всеволоду об этом, но подумал, что вряд ли ему будет интересно.

Мысли мои снова вернулись к обтекателям. Вдруг одно слово, произнесённое Всеволодом, разом выхватило меня из глубины раздумий.

— Что ты сказал?

— Я говорю… умер старик Греков.

— Дед?

Всеволод говорил ещё что-то — о переживаниях, связанных с непонятным молчанием Сапиены, о незаконченных мемуарах Деда, о Робине, горько плакавшем на похоронах… Я слушал вполуха. Перед мысленным взглядом был Дед — сухонький, ироничный, в чёрной академической шапочке. Дед, сидящий в кресле перед экраном космической связи и потрясённо смотрящий, как бегут импульсы сапиенской передачи, обогнавшие время.

Целая эпоха, трудная, переломная, ушла вместе с Дедом…

— Пойду, старший. — Всеволод поднялся.

— Почему ты не выпил пива?

— Не хочется… Пойду… — Вид у Всеволода был какой-то потерянный. — Да, чуть не забыл! — Он вытащил из кармана пилотского комбинезона изящную книжечку в чёрном переплёте. — Это Леон просил тебе передать. Его новая книга.

Стоя у двери палисадника, я смотрел вслед уходящему Всеволоду. Он шёл быстро. Дойдя до поворота, оглянулся, неуверенным жестом поднял руку.

Олив убирала со стола.

— Погоди, — сказал я. — Давай выпьем ещё по стакану.

— Знаешь, Алексей, — она прямо посмотрела мне в глаза, — знаешь, я почему-то испугалась. Решила, что он прилетел за тобой… чтобы увезти туда.

— Ну что ты, Олив! Никогда я туда не вернусь.

Я взглянул на обложку новой книги Леона. «Поэма о классной даме». Что за странное название? Классная дама… Ах да, был у нас какой-то разговор… Я полистал книжку и отложил. Все это было теперь безмерно далеко…

Шли годы.

Ничем не омрачённые быстрые венерианские годы.

У нас подрастал сын. Мне доставляло огромное удовольствие возиться с малышом — крепким, ясноглазым, похожим на Олив. Я учил его плавать и обращаться с рацией и скафандром. В шесть лет (или четыре по земному счёту) он уже бегло читал.

Иногда мы увозили его на плантации, и я с радостью, к которой, однако, примешивалась тревога, наблюдал, как Олив, тщательно отрегулировав давление в скафандре, на одну-две минуты снимала с Роберта гермошлем. Конечно, малыш не сознавал значительности этих минут, но вид у него тем не менее был торжественный. Он старательно дышал, выпучив глаза и выпрямившись, как натянутая струна. «Я могу ещё!» — кричал он, когда Олив надевала на его русую голову шлем.

Сабина, моя сестрёнка, поступила в недавно открывшуюся в Венерополисе консерваторию — она прекрасно играла на лиго, местной разновидности аккордеона. Сабина жила у нас, в Венерополисе, и в моё и Олив отсутствие она присматривала за малышом.

Отлучаться мне приходилось довольно часто. Началось проникновение в Страну Радости — так мы назвали мрачную, изборождённую глубокими карстовыми трещинами равнину, лежавшую к юго-востоку от гряды Вулканических гор. Мы считали её перспективной: здесь была область стабильно пониженного атмосферного давления, и я верил, что она оправдает в будущем своё название. Мы увлечённо исследовали эту страну, вечно затянутую белесым паром, рвущимся из разломов грунта, страну, в которой вечно грохотали электрические тайфуны. Мы брали с бою каждый квадратный метр. Устанавливали радиомаяки и мачты грозоотводов, перекидывали мосты через трещины. Много раз, когда налетали чёрные теплоны, нам приходилось бросать все и бежать к самолётам. Наши новые машины не боялись теплона, они научились выходить из него. И мы возвращались снова и снова.

В тот день я вылетел в Страну Радости с флотилией из двух десятков самолётов. Я шёл на головной машине, держа курс по радиомаяку и поглядывая на просветы в клубящемся над равниной паре. Флотилия приземлилась в заданном районе. Спустив из люков транспортёры, мы выгрузили землеройные и мостовые автоматы, сеялки, аппараты связи и службы погоды, энергаторную установку — словом, технику проникновения.

Мы с отцом и двумя другими агротехниками осмотрели участки, где прошлый раз был высажен веноль — новая мутация венерианского кустарника, необычайно устойчивая, с мощной корневой системой и крупной лопатообразной листвой. Этот веноль был, можно сказать, делом жизни отца.

Теплон, пронёсшийся на прошлой неделе, выжег посевы дотла. Но корни уцелели, они уже кое-где выбросили новые побеги — начинался слант. Мы разметили площадку, простиравшуюся до огромной трещины. Затем пошли землеройки, оставляя за собой глубокие борозды и вывороченный грунт. Следом двинулись сеялки, выбрасывая в борозды саженцы веноля.

Я постоял на краю трещины. Клубы пара валили из неё, но не беспрерывно, а толчками, более или менее равномерными. Наружные стереофонические микрофоны, вделанные в шлем, доносили до моего слуха глухое клокотание. Хотел бы я знать, что за адская фабрика работает в многокилометровой глубине этих разломов…

Около шестнадцати часов экспедиция прервала работу и собралась в головном самолёте. Это была многоместная машина с салоном и шлюзкамерой, где можно было, сняв скафандры, поесть и отдохнуть в подвесных койках. У нас на Венере было уже три флотилии — каждая во главе с такой вот машиной-флагманом.