Эра Бивня - Рэй Нэйлер
Себастьян нашел это заведение в очень мрачную пору своей жизни. Порой ему даже казалось, что кафе его спасло. Долгие дни, целиком отданные работе или простому созерцанию света, наблюдению за посетителями – тихо беседующими, склонившимися над терминалами или просто глядящими в пустоту, – все это помогало ему почувствовать себя безмолвной, незаметной частью чего-то большего. Здесь ему были рады. Здесь ему работалось так, как никогда не работалось дома. Там, стоило с головой погрузиться в решение особо сложной рабочей задачи, как что-то непременно его отвлекало. Несколько часов спустя он обнаруживал себя за чтением какой-нибудь ненужной статьи об исследовании, не имеющем ни малейшего отношения к его первоначальному запросу. Здесь же, среди приятного фонового шума человеческой жизни, мысли обретали ясность.
Себастьян заметил незнакомку задолго до того, как она к нему подошла. Точнее, он заметил, как она заметила его. Оторвался от экрана – и поймал на себе ее пристальный взгляд. Позже он не раз мысленно возвращался к тому мгновению: ветер то и дело швырял в окна брызги дождя, и они ручейками стекали вниз, оставляя на пыльных стеклах веерообразные узоры. В кафе было особенно уютно в такую погоду. Запах дождя проникал сюда вместе с людьми, забегавшими в поисках укрытия. Одной из них оказалась высокая темноволосая женщина в сером пальто и зеленом шарфе цвета мха. Сильный осенний дождь срывал с веток золотую листву и намекал на скорый приход зимы. Себастьян видел женщину впервые. Она разглядывала его – очень внимательно. Бесцеремонное и в то же время загадочное поведение. Когда он поднимал глаза, она отворачивалась. Дождь хлестал по стенам домов и тротуарам, кафе постепенно наполнялось промокшими насквозь, продрогшими посетителями. Когда вечером Себастьян вернулся домой, клен во дворе, утром еще одетый в багрянец и золото, стоял совершенно голый.
Назавтра она пришла в кафе рано и просидела там – в компании своего терминала – почти до вечера. Так было и на следующий день. И на следующий. На четвертый она поймала его в передней. Улица за окнами тонула в тенях. Над домами висели тучи с темно-синим и лососевым исподом. Себастьян снимал с крючка старомодную охотничью куртку. Женщина вошла, потянулась за своим поношенным коротким пальто и вдруг замерла, положив руку на воротник.
– У меня к вам странная просьба.
Он уже надел куртку и передернул плечами, чтобы та села как следует. В передней гулял сквознячок, кусавший запястья и норовивший забраться под брюки. Мир за дверью застыл на тонкой грани между осенью и зимой: жухлая листва под ногами и косяки перелетных птиц в небе.
– Насколько странная?
У нее были «гусиные лапки» в уголках глаз и вертикальная тревожная морщинка промеж высоких темных бровей. Длинные руки, коротко подстриженные ногти без лака. Она могла быть музыкантшей. Или кем угодно.
– Я живу неподалеку. Вы не могли бы зайти ко мне? Хочу кое-что вам показать.
Что он прочел на ее лице? Ничего. Почему до сих пор нет таких курсов, где учат читать выражения лиц? А может, и есть, чем черт не шутит. Надо спросить у терминала.
– Хорошо. Прямо сейчас?
– Если вам удобно – да.
Она принялась неловко натягивать пальто, умудрившись в процессе уронить на пол зеленый шарф и серые перчатки. Он подобрал их, отдал ей. Она взяла, стараясь не дотрагиваться до его руки. Невозможно, решительно невозможно понять, что на уме у другого человека. Неужели есть на свете те, кому это под силу? Наверняка да.
Они вышли на холод.
Она жила в соседнем квартале, но, поскольку многоквартирные дома в этой части города были невероятно длинные (и большинство – очень старые), прогулка заняла минут десять. Дни становились короче, и холод навевал на Себастьяна приятную меланхолию. Зима манила обещанием горячих напитков, красных щек и хороших книг. Под ногами шуршали бурые листья. Над головой, в синем воздухе, висело черной паутиной Наноуглеродное Надземное Метро (ННМ). Всю дорогу они оба молчали. Женщина была напряжена. Словно усиленно думала о чем-то. Свое имя она все-таки назвала: София.
Ее квартира располагалась на третьем этаже старого здания, подвергшегося ненавязчивой, почти незаметной модернизации. Сквозняки внутри не гуляли благодаря изоляционным нановолоконным инъекциям в стены. Сканер голоса/сетчатки у входа маскировался под старомодный домофон. Даже бетонная лестница убогого вида была бережно сохранена. Маленькая квартирка с высокими потолками состояла из единственной прямоугольной комнаты, оборудованной трансформирующейся мебелью системы «матрешка», которую хозяйка одним касанием превратила в стол и стулья. Небольшая кухня выходила окнами на улицу. Холодильник, старомодный чайник, плита с мгновенным нагревом и единственный шкафчик, из которого женщина достала чайник и две кружки. Пока она заваривала чай, Себастьян вежливо осматривал комнату. Вдоль стены рядом с мебельной системой тянулась длинная полка с коллекцией учебников по теории музыки. На той же полке он заметил два стареньких терминала, скрипку и тщательно отобранные винтажные книги по психоанализу в хороших переводах. На противоположной стене висела картина: женские силуэты тонули в красновато-сером тумане. Эксцентричный стиль нельзя было отнести ни к одной из школ, потому датировать картину не представлялось возможным. Таланта художнику, пусть и неизвестному, было не занимать: картина бередила душу. Себастьян отвел от нее взгляд.
София поставила на стол две кружки и чайник. Квартира наполнилась запахом заваривающегося чая, черного с добавлением каких-то ягод. Окно рядом с электрическим чайником запотело. В остальных окнах отражалась комната и Себастьян с Софией. Он сел на кубический пуф. Она налила ему чаю. Он посмотрел на нее и увидел, что она смотрит ему прямо в глаза, но как-то отстраненно и задумчиво. Тут София пришла в себя и отвернулась.
– Я, наверное, кажусь вам очень странной…
Себастьян посмотрел на свою кружку. На поверхности плавали, разворачиваясь от горячей воды, крошечные чаинки.
– А кто в наше время не странный?
В левой руке у нее был конверт. Она положила его на стол.
– Первым делом, пожалуйста, взгляните на это.
Себастьян открыл незапечатанный конверт и достал из него фотографию – цветную и очень старую. Краски постепенно выцветали, с годами уходя в оранжевый и красный. Края пожелтели, хотя
