Эллен Датлоу - Секс с чужаками

Я помню, как в школе нас учили теории Дарвина на уроках биологии. Уже тогда я подумала, что люди говорят о ней как-то странно. Учительница преподносила эволюцию, как fait accompli[31] законченное и пройденное. Она с трудом пробиралась сквозь сложные умопостроения об эволюции человека, говорила о рамапитеках, австралопитеках, хомо эректусе, хомо сапиенсе и хомо сапиенсе неандерталенсисе. На хомо сапиенсе она останавливалась и тем дело кончалось. С точки зрения нашей учительницы мы были последним словом, вершиной, концом прямой.

Я уверена, что динозавры думали так же, если только они вообще думали. Как можно представить себе что-то лучшее, нежели чешуйчатый панцирь и шипастый хвост. Кто мог бы пожелать большего?

Вспомнив о динозаврах, я построила свое первое творение по образцу рептилии: смахивающее на ящерицу создание, собранное из частей и деталей, которые я поснимала с фабричных образцов, заполнявших лабораторию и склад. Я дала своему творению крепкое тело длиной в мой рост, четыре ноги, торчащих по бокам из-под тела, а потом согнутых в коленях, чтобы стоять на земле, хвост такой же длины как и тело, утыканный декоративными металлическими заклепками и крокодилову пасть с огромными кривыми зубами.

Пасть требовалась только для украшения и защиты, есть это существо не будет. Я оборудовала его набором фотоэлементов, укрепленных на огромном, как парус, гребне у него на спине. Тепло солнечных лучей заставит это существо расправлять свой парус и собирать электроэнергию для подзарядки батарей. В ночной прохладе оно будет прижимать парус к спине, становясь стройным и обтекаемым.

Я украсила свое создание тем, что смогла найти по лаборатории. В мусорной корзине, находящейся рядом с автоматом по продаже газированной воды, я набрала алюминиевых банок. Разрезав их на цветастую бахрому, я прикрепила их у зверюги под подбородком, наподобие горлового мешка игуаны. Когда я закончила, слова на банках превратились в бессмыслицу, «Кока», «Фанта», «Спрайт» и «Доктор Пеппер» смешались в красочную неразбериху. Уже под конец, когда в остальном создание было доделано и готово функционировать, я пристроила ему член из куска медной трубки. Он свисал у твари под брюхом, медно блестящий и совершенно непристойный. Вокруг яркой меди я сплела крысиное гнездо из собственных волос, которые все равно лезли пучками. Мне понравилось, как это выглядит: блестящая медная трубка, торчащая из мотка жестких, словно проволока, черных кудряшек.

Временами меня одолевает тошнота. Часть дня я провожу в туалете, лежа на холодном кафельном полу и поднимаясь только для того, чтобы меня вырвало в унитаз. Тошнота, впрочем, не явилась для меня неожиданностью. В конце концов, я ведь все-таки умираю. Я лежу на полу и думаю о причудах биологии.

Для паука-самца спаривание — опасное занятие. Особенно справедливо это для тех видов пауков, которые плетут сложные изящные паутины, собирающие по утрам капельки росы, красиво искрящиеся на радость фотографамнатуралистам. Самка у этих видов крупней самца. Надо сознаться, она довольно сволочная особа и нападает на все, что ни прикоснется к ее паутине.

Когда наступает период спаривания, самец приступает к делу осторожно. Он топчется на краю паутины, осторожно подергивая шелковистые нити, чтобы привлечь внимание хозяйки. Он выстукивает совершенно особый ритм, подавая сигнал своей будущей любовнице, нашептывая ей дрожанием паутинок: «Люблю тебя. Люблю тебя».

Немного спустя паук решает, что его сообщение достигло цели. Он уверен, что понят правильно. Продолжая действовать с крайней осторожностью, он прикрепляет к паутине самки брачную нить. Он подергивает эту брачную нить, побуждая самку вступить на нее. «Только ты, крошка, — сигналит он. — Только ты одна на всем свете».

Паучиха влезает на брачную нить — страстная и свирепая, но покуда утихомиренная посулами самца. В этот миг паук бросается к ней, извергает сперму, после чего поспешно сматывает удочки, пока у его супруги не поменялось настроение. Опасное это дело — любовь.

Раньше, до конца мира, я была очень осторожной. Я с большим разбором подбирала друзей. Я бежала прочь при первых признаках недоразумения. В то время такая линия поведения мне казалась правильной.

Я была умной женщиной, опасным партнером. (Странно — я пишу и думаю о себе в прошедшем времени. Я так близка к смерти, что считаю себя уже мертвой.) Мужчины приближались ко мне с оглядкой, осторожно сигнализируя на расстоянии: «Я заинтересован. А ты?» Я не отвечала. Я не знала толком, как это делается.

Будучи единственным ребенком, я всегда боялась посторонних. Мы жили вдвоем с матерью. Когда я была еще совсем маленькой, мой отец вышел купить пачку сигарет и больше не возвращался. Мать, осторожная и заботливая по натуре, предупредила меня, что мужчинам нельзя доверять. Она может доверять мне, я могу доверять ей — и больше никому.

Когда я училась в колледже, моя мать умерла от рака. Она знала об опухоли больше года, терпеливо сносила операции и химиотерапию, а сама в это время писала мне веселые письма о том, как работает в саду. Ее духовник утверждал, что моя мать святая — она не стала мне ничего говорить, потому что не хотела мешать моим занятиям. Тогда я поняла, что мать была неправа. Я не могла доверять и ей тоже.

Я думаю, что, возможно, упустила какую-то узкую полосу возможностей. Заведи я в какой-то момент друга или любовника, который бы захотел приложить усилия, чтобы выманить меня из укрытия, я могла бы стать совсем другим человеком. Но этого не случилось. В школе я искала безопасности среди книг. В колледже вечерами по пятницам занималась в одиночестве. К тому времени, как достигла аспирантуры, я, словно псевдоскорпион, привыкла к одинокой жизни.

Я в одиночестве тружусь посреди лаборатории, работая над самкой. Она крупнее самца. Зубы у нее длиннее и многочисленней. Когда я привариваю на место бедренные суставы, меня навещает в лаборатории моя мать.

— Кэти, — говорит она, — почему ты никогда не влюблялась? Почему ты не завела детей?

Я продолжаю сварку, хотя руки у меня и дрожат. Я знаю, что ее здесь нет. Бред — один из симптомов лучевого поражения. Но мать все время смотрит на меня, пока я работаю.

— Тебя нет здесь на самом деле, — говорю я матери и тотчас понимаю, что заговаривать с ней было ошибкой. Этим я как бы признала ее присутствие и придала ей еще больше силы.

— Отвечай на мои вопросы, Кэти, — говорит она. — Почему ты этого не сделала?

Я не отвечаю. Я занята, и слишком бы много времени ушло, возьмись я рассказывать ей о ее предательстве, объяснять замешательство одинокого насекомого, угодившего в ситуацию общения, описывать, как любовь и страх уравновешивают друг друга. Я не обращаю на мать внимания, точно так же, как не обращаю внимание на дрожь в руках и боль в животе. Я продолжаю работать. В конце концов мать уходит.