Михаил Савеличев - Иероглиф

Сквозь заливавшую глаза грязь можно было мало что рассмотреть внизу, но каким-то очередным чудом Максим ухитрился увидеть, что в черные полешки людей ударила мощная черная волна, смяла их, закрутила, свезла вниз к подножию и, провезя по инерции еще с десяток метров, оставила лежать кучей мокрого и кровавого месива.

К этому времени напор гейзера значительно спал, и Максим, так и не преодолев земного тяготения, стал стремительно приближаться к земле, из-за чего ему пришлось снова, сгруппироваться, подогнуть под себя ноги, упереться подбородком в грудь, прижать руками злосчастный пакет и дребезжащий на ослабленных петлях арсенал, убрать подальше язык и сжать зубы. Он, как метеорит, врезался в подготовленное для него ложе из человеческих тел, иные из которых, особо живучие, продолжали рефлекторно трепыхаться, расплескал во все стороны жижу грязной плоти, погрузился в нее с головой, болезненно стукнулся о замерзшую землю, погасив падение, и был снова выброшен на поверхность, весь облепленный дрянью, как большой грязный снеговик. Когда он проморгался, то увидел, что перед глазами маячит безымянная мертвая рука, по чьей-то злой шутке скрюченная в издевательскую фигу.

Максиму такая фамильярность не понравилась - мало того, что он теперь был грязен, как черт, что с него стекала вода и грязь, что под бронежилетом он ощущал неприятную склизкость и холод, что его тормозящая рука невыносима ныла, а на спине, кажется, ; стал надуваться крупный желвак скрутившихся мышц, так теперь все его оружие пришло в негодность, и придется отдраивать пистолеты и автоматы, счищая с них все то же месиво, которое так симпатично загримировало его лицо, оставив узкие щелочки для глаз. Он потряс головой, даже с некоторой долей приятности ощущая, как "макияж" кусками отрывается от ко- жи, подставляя ее пусть несвежему, но все-таки ветру, вяло, без особой надежды и старания, принялся сгребать с ткани плаща самые большие ледяные наросты - последствия недавнего слалома, и делать изостатические упражнения, чтобы хоть как-то ослабить боль в руке и спине. Почистившись и оставив после этого внушительную кучу грязи, снега, обрывков бумаги и бечевки, превративших его на короткое время в ценную бандероль, Макс'йм побрел через скорбное поле опять к горе, все еще сотрясавшейся, как в припадке эпилепсии, и уже четко наметившей путь своего падения. Охватывающее горло пирамиды кривое сечение продолжало расширяться, оплывшая вершина еще извергала жалкие султанчики бумажной магмы, но уже затихала, успокаивалась и заваливалась в противоположную сторону от Максима. Теоретически, рыхлая бумажная масса, пусть и величиной с гору, не могла вести себя так - извергать из себя грязь и воду, содрогаться в землетрясении и раскалываться, как единая субстанция. Однако годы существования ее под открытым небом, кислотными и еще черт знает какими дождями, радиоактивным снегом, в удушливом смоге подыхающего человечества, годы ее существования как пристанища для полчищ крыс, собак и людей, хоть и рыхливших ее, как черви землю, но еще более склеивающие, скрепляющие ее в единое целое своими экскрементами и своими трупами, превращавшимися в первоклассный клей, она превратилась в крепкий монолит, лишь сверху прикрытый обманчиво рыхлой, непрочной, рассыпающейся пудрой. Теперь приходил конец этому удивительному творению рук человеческих.

Максим понял, что теперь все бесполезно - лезть на эту готовую рухнуть в любую секунду махину было самоубийственно, что потеряно, то потеряно, ему достался большой прочный кусок бумаги, в который можно завернуть беспокойные цветы, и самое лучшее, что он может сейчас сделать - уйти, не оборачиваясь. Впрочем, увесистый пакет тащить с собой он не собирался, и, вытащив из кармана складной нож, чудом не потерявшийся во всей заварухе, он подцепил гнилую бечевку, содрал ее вместе с легко отставшими сургучными печатями, осторожно отделил склеенные клапаны пакета, благо клей тоже испортился и практически не держал их, развернул длинную портянку бумаги и вытащил из нее самую ненужную вещь на свете, любовно запакованную еще и в полиэтиленовый пакет, чтобы возможная сырость не дай бог не испортила тонкий механизм большого, никелированного будильника, с двумя большими звонками наверху и массивными стрелками. Как это ни удивительно, но будильник шел, и вроде как даже правильно. Он самодовольно тикал в руке обомлевшего Максима, привыкшего видеть подобные приспособления теперь только на часовых бомбах самопального производства, и теперь замершего от мгновенно сработавшего рефлекса опытного подрывника - если что-то тикает, то при этом лучше не шевелиться и не моргать глазами до тех пор, пока не придет подмога или бомба не взорвется. Эта бомба взорвалась раньше, чем пришла подмога - стрелки сошлись в одной роковой точке, в будильнике что-то щелкнуло, и он пронзительно зазвенел. Звонок с легкостью прорезал, как булатный клинок шелковый платок, плавно упавший на острие, угрюмый рев распадающейся горы, шум невидимой до сих пор бурной реки, образовавшейся где-то рядом, отдаленные звуки города - шумы машин, выстрелы, взрывы, отдельные фразы и слова, чудесным ветром заносимые сюда, из-за чего казалось, что кто-то стоящий рядом шепчет тебе в ухо. Максим чисто рефлекторно напрягся, но больше ничего особенного не произошло - часы в этой своей лебединой песне потеряли весь завод и перестали тикать, лишь в корпусе гулял какой-то остаточный звон, срезонировавший с добротным и крепким блестящим металлом, и чья дрожь, в-свою очередь, передавалась трясущимся, ослабевшим пальцам.

Максим подбросил будильник на ладони, определяя его вес, широко размахнулся и метнул подлый механизм в ту гору с которой он и явился, хоть и не без его помощи. Бросок получился что надо - мышцы заныли еще больше, по позвоночнику пробежал болезненный разряд, а вязкий воздух даже засвистел, пропуская сквозь себя увесистый кусок железа. Описав большую дугу, часы врезались в горный склон, выбросив большой фонтан уже непонятно чего и образовав довoльно заметную воронку. Это оказалось последней каплей в дальнейшей судьбе горы - от слабого толчка в ней окончательно что-то сломалось, оглушительно хрустнуло, словно рвущаяся бумага, вязко разорвалось, земля под ногами Максима затряслась, ударившие во все стороны струи задели и его, окатив на этот раз достаточно чистой водой, напором сбив с него остатки грязи и снега, громада пирамиды стронулась с насиженного места, заскрипела, захлюпала, поначалу медленно, а потом с курьерской скоростью поехала вниз и с чудовищным грохотом, похожим на канонаду артиллерийского полка, обрушилась в давно подготовленную для нее яму Главпочтамта. Историческая справедливость восторжествовала - почта была доставлена.