Елена Клещенко - Мир Стругацких. Полдень и Полночь (сборник)

(На этот раз собеседник отвечает долго, но еще более тихо. я уже почти нырнул в дремоту, когда вновь прозвучал голос Учителя.)

– Нет-нет, тут вы меня не переубедите. Всем нельзя, но им – более прочих. И уже́ нельзя, потому что исчезло то детское бессмертие, которое существует где-то до пятнадцати лет, много до шестнадцати… Что с вами?

(Невидимый собеседник не произнес ни звука, но, видимо, его лицо в этот миг исказилось гримасой. Потом в темноте коротко блеснул огонек зажигалки.

А, вот это кто…

Он у нас единственный курящий. Этакий вот пережиток. Впрочем, есть, конечно, такие, не вывелись еще: ведь где-то Барабанщик добывает сигареты… Помню, в городке видел автоматический киоск.

Получается, я и вправду домыслил их конфликт. Вон как общаются. С нами старик на такие темы избегает говорить.)

– Попрошу вас, молодой человек, воздержаться от курения… хм, в классе, – несмотря на «хм», голос Учителя тверд – и дымком в отсеке действительно не запахло. – Ребята отдыхают. Да… Ребята… Должен вам сказать, что это первое бессмертие даже для самых черствых и прагматичных политиков, не к ночи будь помянуты, – палка о двух концах: управлять сумасшедшим народом, как известно, удовольствие маленькое. Ведь совсем юный примат только воюет лихо, а после он уже ни на что иное не годен. Нашел «упоение в бою» и под него подстроил весь свой еще не сформировавшийся поведенческий механизм.

– Не навсегда, – отвечает Барабанщик чуть громче, чем раньше, вполголоса. – Мне вот лет десять подряд снились люди, убитые мною в детстве. А потом… реже. Не каждую ночь. Терпеть все-таки можно – и работать тоже.

Вот трепач. Детство-то у всех нас было мирное. Даже у Учителя, хотя лично меня он, скажем, на добрых четверть тысячелетия старше. Ой, на четверть века, конечно.

Так и жду, что он сейчас скажет Барабанщику: «Попрошу вас, молодой человек, воздержаться от вранья в классе. У ребят уши вянут». Но Учитель молчит. А когда отвечает, то не о том:

– Так или иначе, для взрослых мальчиков это нельзя ни уже́, ни еще. Ибо поведенческие механизмы матерых самцов у них тоже покамест заблокированы. А это не столько каноническая храбрость, сколько высокая стойкость, спокойная и твердая, без ажитации. Такое включается, видимо, примерно тогда, когда необходимое для воспроизводства количество детей созрело до уровня взрослой молодости. Не ранее. А на доживание до внуков эволюция особо не рассчитывала, поэтому всяко уже можно тратить свою седеющую шкуру на социум. «Старые ворчуны» из привилегированных частей гвардии, «седые усачи» – это все тот же базовый инстинкт. Именно они и должны составлять костяк. Если уж кому и грызться с питеками из другого стада, то как раз им. Хотя и им лучше не надо.

– «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» – цитирует Барабанщик.

– Это, кажется, из вашей классики? «Не фейерверк, а просто трудная работа» – тот же автор?

– Э-э-э… Скорее, нет.

– Извините, тоже не моя тема. я больше вашу классику второй половины прошлого столетия изучал. Там тоже есть соответствующие типажи: Аалу Зеф, Саул Репнин, командор Макомбер.

– А вот это тема уже не моя.

– Понимаю. Кстати…

Учитель надолго примолк. Зашуршал чем-то: наверно, в рюкзаке своем рылся.

– Вообще-то правильно. – Барабанщик вежливо подождал продолжения, но не дождался. – Взрослым я как раз все так и ощутил: партиза… воевать – это примерно как посуду мыть: не слишком приятно, но «надо – значит надо». Зато привыкания, нездоровой тяги к кастрюлемойству, уж точно не возникает.

– Вот-вот. – Учитель все еще шуршал рюкзаком, перекладывал в нем что-то. – Если получилось уцелеть – живи дальше, глядишь, и на внуков инстинкт включится, даже если исходным проектом он не предусмотрен. А когда воюют сами внуки, бойцовые котята, мальчишки…

– Кибальчишки, – угрюмо пробормотал Барабанщик себе под нос.

– Как вы сказали? Впрочем, все равно. Из них при таком старте вырастают, если по той же классике, сплошные ротмистры Чачу. В лучшем случае – Араты или Гепарды. Да где же… А, вот. Давно хотел вам показать.

На сей раз блеснул не огонек зажигалки, а какой-то совсем другой свет. Читалка, что ли? Так и есть: Учитель держал на ладони старенький тетрадеск. Приподняться было лениво, но экран несколько секунд смотрел прямо на меня, демонстрируя скан старинной обложки: нечто под названием «Intento de fuga», заснеженная равнина, копейщики на фороракосах, диковинного вида танки и доходяги в хламидах из мешковины.

– Я когда-то французский учил, – задумчиво произнес Барабанщик, – а по-испански разве что приветствовать могу.

– Сейчас, подождите, включу русскую версию… А страницы перелистывают вот так, это модель древняя, она сейчас мало кому знакома.

– Древняя…

Барабанщик принял у Учителя читалку – и склонился над ней. Долго сидел молча, поглощал страницу за страницей. Собственно, на самом деле не знаю, долго ли: сон накрыл меня, как обвалившийся бруствер.

Потом, просыпаюсь (я всегда просыпаюсь за несколько минут до подъема), слышу – снова разговаривают тихонько.

– …Еще целый магазин остался, но руки́ уже не поднять, головы не повернуть тоже. А глаза еще видят. И такая тоска взяла… – в голосе Барабанщика и сейчас была тоска, лютая, беспросветная. – Вот тут его и увидел: прямо перед лицом, иначе бы никак. Единственный булыжник, на щебенке он точно клякса посреди листа. Настоящий, не выдуманный. Жаром пышет так, что щекой его ощущаю. И печать, хотя я ее нарочно сочинил совсем уж «по-детски», иначе… опасно было. И надпись: та самая. «Кто снесет этот камень на гору…»

– И вы, значит, все-таки исхитрились его разбить?

– Ну как сказать… Не знаю, может, это иначе называется. Потому и все остальное получилось… иначе. Или потому, что не сам я его на гору занес. Да и считать ли тот холмик горой… В общем, руку не поднять, но палец на спуске еще шевелится. И ствол, он в поле зрения, прямо на камень направлен. Вот я и… А теперь стыдно, но уже ничего не вернуть. Получается… Это получается – дезертир? Не сумел одну жизнь прожить как надо, доделать свое – убежал спасаться… Так?

– Не говорите глупостей, молодой человек, – сухо обрывает его Учитель. – Все вы доделали, никуда не убежали. А если кому и стыдно, так это мне, старому дураку: потому что этими разговорами лишил вас ночного отдыха.

– Отдохну еще, – все так же тоскливо говорит Барабанщик.

– Увы, разве что завтра ночью: сейчас всего двадцать секунд осталось. Десять. Пять. ВНИМАНИЕ, МОЛОДЫЕ ЛЮДИ! ПЕРЕМЕНА ЗАКОНЧЕНА. ПРОШУ СЛЕДОВАТЬ НА УРОК. То есть – подъем!