Георгий Гуревич - Дель и Финия

Добрый час убеждал я их вымолвить хотя бы одно слово. Свистят, щёлкают. Ни одного членораздельного звука. И гладил, и кормил сверх нормы, и упрашивал, и ругал. Упрямятся. Наконец уже за полночь махнул рукой и пошёл спать. И от усталости допустил вторую оплошность, не осмотрел нового дельфина. Видел, что он спит возле стенки. Спит и спит, стало быть, не дерётся, поладили с Финией Ну и хорошо, утром разберусь с ним.

А наутро выяснилось, что тот дельфин тяжело болен. Видимо, потому и поймали его пионеры Гелия, легко в руки дался. Теперь он уже и хвостом не шевелил, не всплывал сам для вдоха. Финия и Делик подпирали его снизу, чтобы он мог дышать, не захлебнулся бы. Утонувший дельфин, какой парадокс! Я быстро нырнул в бассейн и убедился, что Финия зря старается. Чужак был уже мёртв, дельфины подпирали бездыханное тело. С трудом выволок я тушу и стащил на помойку. Финия свистела мне что-то вслед, может, и жалобное. Я ещё не разобрался в её эмоциях. А у меня самого эмоций не было никаких: привезли полумёртвого чужака, навалили лишней работы. Надо было ещё воду сменить в бассейне, продезинфицировать. Полдня я возился… потом ещё полдня уговаривал Финию вымолвить хоть бы слово. Голосом уговаривал, не пустил в ход звуковизор Гелия, так испугавший их.

Зря потерял день.

На том беды не кончились. Наутро заболел Делик, видимо, заразился от чужака. Теперь Финия подныривала под него, поддерживала спиной и плавниками над водой. И меня встретила целой руладой свистов. Что-то хотела объяснить, взывала о помощи. Может быть, звуковизор что-то перевёл бы на образный язык, но я не стал тратить время на приборы. Осмотрел Деля. Он был жив ещё, но вокруг дыхала высыпал чёрный налёт, похожий на золу, — признак зловещей дельфиньей пневмонии. Вот когда я забегал. Это уж не чужак умирал, погибал мой малыш, мой собственный, моя любовь, моя надежда, первый в мире дельфинчик, назвавший меня по имени: “Юр-ра-гри”. К кому бежать за помощью? Врача звать? Ветеринара? Кажется, есть звериная лечебница в Симферополе. Но там лечат собак, кошек, коров, не дельфинов же. И как лечат от чёрной пневмонии? От неё умирали ещё питомцы Лилли. Тогда не было средства и сейчас нет. Сам думай, товарищ Кудеяров.

Вспомнилось мне, что читал я где-то, кажется, в “Ошен Ревью”, что чёрная болезнь эта вроде нашего дифтерита. От неё опухает дыхало, и воздух не проходит в лёгкие. Как лечат дифтерит? В наше время — прививками. Сыворотка есть противодифтеритная. Но чтобы сыворотку создать, годы нужны, а у меня день-два в распоряжении. А как лечили раньше, когда не было ещё сыворотки? Помнится, у Чехова доктор Дымов, муж “Попрыгуньи”, заразился, высасывая плёнку трубочкой. Ещё в критических случаях разрезали горло, вставляли серебряную трубку. Серебряную трубку дельфину? Сколько нужно серебра, где отлить? Впрочем, в наше время есть нержавеющая сталь. Гибкая трубка от переносной лампы, пластмассовый чехол. Сумею вставить? Хоть бы практика была раз в жизни. Ведь я же зоолог, в конце концов, я не хирург, не ветеринар даже.

Обратно приволок я с помойки вчерашнего дельфина. Вскрыл его. Убедился, что в самом деле опухоль перехватила дыхало. Нашёл гибкий шланг, подобрал чехол, смазал вазелином погуще, попрактиковался. На мёртвом получалось, он не сопротивлялся. Ввёл — вывел, ввёл — вывел… Ну, была не была!

Сейчас вспоминаю — и то не хочется рассказывать про всю эту эпопею. Ужас сплошной, ужас от неумения, от кустарщины, самодеятельности хирургической. Все не так, все не приспособлено, неловко, не получается… а от моей удачи зависит, будет ли жить Делик. И все время страх: жив ли? Вдыхают дельфины через двадцать секунд, значит, каждый раз двадцать секунд я не ведаю, не последний ли вдох был. Отсчитал двадцать секунд, нет вдоха. Берусь за насос, велосипедный, не было другого. Втолкнул воздух, не повредил ли что, не знаю. Теперь трубку вталкиваю. И все зависит от меня, и ошибка непоправима, потому что вижу: необыкновенный у меня пациент. Не только любимчик, но и особенный дельфин: и золотоголовый, масти особенной, и выросты какие-то под плавниками, розовые, мягкие, а по форме похожи на человеческие ступни без пальцев, как бы в тапочках. Не эти ли наросты хотел показать мне Делик, когда твердил: “Ног-ги-Юр-ра”?

Сколько секунд прошло? Опять не дышит? Не пора ли браться за насос? А лёгкие не порву? Боязно! Ужас, сплошной ужас! Лучше я сразу скажу: выжил он у меня. На третьи сутки плавал, трещал весело, приглашал поиграть. Но тогда уж мне не до игры было.

Трое суток я не ложился. Лёг, не могу уснуть. Анатомия эта перед глазами, и тошнит, и голова мутная, мускулы болят в одной руке, в правой. Поставил термометр, больно под мышкой. Железки опухли. С чего бы? Прислушался, палец дёргает. Нарывает, что ли? Этого ещё не хватало. Кажется, не порезался, не чувствовал. Но в пасть Делику лез, мог и поцарапаться. 88 зубов у моего питомца, и он их не чистит, конечно. Царапины не видно, но бывает, что инфекция проходит и через заусеницы. Домерил. Тридцать восемь и четыре.

Я позвонил в город, вызвал “неотложку”. Снова улёгся. Дёргает! Тут уж сомнения не осталось: палец всему виной. Что-то жгучее и тонкое, как проволочка, сверлило его изнутри. Сверлило и дёргало, ловко зацепив за нерв. Уф-ф! Глаза вылезали из орбит. Сверлило, жгло, дёргало, резало, кололо, пилило, давило, и палец все рос, раздувался, чтобы вместить весь этот ассортимент болей. Палец стал больше руки, больше ноги, больше меня, заполонил комнату. И Борис Борисович разлёгся на нём, а Гелий бегал туда-сюда, другого места не нашёл. И дельфины грызли его все трое; мёртвый тоже вцепился мёртвой хваткой. А когда пришёл врач из “неотложной”, он тоже ухватился за палец, но несчастный палец, громадный, изгрызенный, безобразный, застрял в двери, словно громоздкий шкаф. “Эй, ухнем!” — кричали санитары, налегая. Кое-как протащили, обдирая кожу наличником. Потом они привязали меня за палец к машине и поволокли по горной дороге. Я вопил, я бился головой об асфальт, умоляя меня отцепить от пальца. Врач сказал: “Придётся расстаться с пальчиком”. — “Только поскорее, — ответил я. — Нам с ним не ужиться, нам тесно на одной планете”. — “Ну тогда считайте”, — сказал врач”. Один, два, три, четыре пальца…”

10

Проснулся я в больнице, бессильный, бескостный, какая-то выжатая тряпка. Даже нельзя сказать “проснулся”, очень уж бодрое это слово. Я всплыл из полумрака на свет и долго щурил глаза. Белизна меня слепила: белое масло стен, белое пикейное одеяло и очень-очень много белого бинта на правой руке, этакая боксёрская перчатка из ваты и марли.

Я спросил, что у меня с рукой.

— Ничего не поделаешь, коллега, — сказал доктор. — С гангреной шутки плохи. Хирургия — вещь небезопасная, сами знаете. У вас был сепсис — заражение трупным ядом по-старинному. Спасибо, кисть удалось спасти, вам повезло. Но две фаланги пришлось удалить. Да вы и сами понимали необходимость, вчера криком кричали: “Доктор, избавьте меня от пальца, нам с ним не ужиться”. И вот видите, все хорошо, температура спала. Даже и держать вас не будем долго, выпишем через день-два.