Юрий Тупицын - Красные журавли

Насупившийся Гирин не заметил, что командир его родной эскадрильи, поджидавший неподалеку Миусова, чтобы поехать вместе с ним на обед, и расслышавший заключительную фразу разбора, несколько удивился и с интересом взглянул на молодого летчика. Откуда было знать Александру, что "вполне удовлетворительно" в устах Железного Ника - весьма высокая оценка. Проводив взглядом Гирина, который уходил, с нарочитым старанием печатая шаг, Миусов ухмыльнулся, видимо очень довольный собой. Потом, обернувшись к комэску и кивнув головой в сторону удалявшегося лейтенанта, уважительно обронил:

- Пилот! Пилот милостью божьей. - Задумавшись, Миусов поморщился, точно попробовал кислого, и гнусаво добавил: - Но вольнодумец, воздушный кавалерист какой-то. Конкистадор!

И закинув старенький планшет на плечо, направился к уже пофыркивавшему мотором "козлику", жестом пригласив следовать за собой командира эскадрильи.

7

Миусова окрестили Железным Ником не случайно. Летному делу он служил преданно, кажется, и вовсе не помышляя о личной карьере, и даже со своеобразным рыцарством, в котором иногда угадывалась известная театральность. Однажды на КП, где за столом руководителя полетов восседал Миусов, появился некий достаточно высокопоставленный генерал, раздраженный каким-то беспорядком на стоянке самолетов, и хотя и в сдержанном, но все-таки повышенном тоне принялся выговаривать Миусову за это. Не поворачивая головы, лишь на секунду скосив глаза и не выпуская из правой руки микрофона, Миусов в своей обычной ленивой манере обронил:

- Товарищ генерал, вы мешаете мне работать, - он гнусавил заметнее обычного, и только это обстоятельство и выдавало его волнение.

Генерал на мгновение онемел. Свидетели этого разговора очень выпукло и в чисто авиационном стиле характеризовали потом этот драматический момент фразой: "Глаза у генерала стали квадратными!" Налившись кровью, генерал вспыхнул и, уже не сдерживая своего командирского голоса, в весьма красочных фразах принялся "чистить" и "регулировать" нарушившего субординацию офицера. Генерал был новым человеком в округе и плохо знал Железного Ника. Сохраняя каменную неподвижность лица и по-прежнему не поворачивая к начальству головы, Миусов выжал тангенту микрофона и гнусаво-хладнокровно скомандовал самолету, который, заходя на посадку, только что доложил о проходе дальнего привода:

- Двести семнадцатый, посадку запрещаю, на второй круг.

После легкой заминки - все шло в норме и уж очень неожиданной была команда - пилот ответил:

- Двести семнадцатый понял, ухожу на второй круг.

- Поняли правильно.

Аккуратно положив микрофон на стол, Миусов встал по стопке "смирно" и негромко, невыразительно, без всякой тени эмоций сказал:

- Товарищ генерал, на связи восемь самолетов, три на посадочном маневре. Садитесь и руководите полетами. Или, я убедительно прошу вас, не мешайте работать мне.

Генерал онемел вторично. Он был многоопытным человеком и хорошим специалистом, он отлично представлял, какое это сложное дело - руководство полетами, тем более что летали в облаках, - и как трудно, практически невозможно вот так, с ходу включиться в эту тонкую хитроумную работу. Знал он и ту практически безграничную власть над полетами, которой располагал человек со скромной повязкой, украшенной буквами РП на рукаве, и меру тяжкой ответственности, которую этот человек незримо нес на своих плечах. И, секунду помедлив, генерал резко повернулся и, печатая шаг, в мертвой тишине, нарушаемой лишь динамиком громкоговорящей связи, покинул КП.

В конце летного дня генерал присутствовал на разборе полетов. Кое-кто, кто с сожалением, а кто и со злорадством ждал громов небесных, которые должны были обрушиться на Железного Ника за "непочитание родителей", но ничего такого не произошло. Генерал, ни словом не обмолвившись о происшествии на КП, устроил жестокую трепку командиру батальона и инженеру полка за беспорядки на стоянке и вскользь, будто нехотя, отметил четкое руководство полетами подполковником Миусовым. Полковое начальство сразу воспрянуло духом, а командир полка и в особенности замполит долго и слезно убеждали Миусова воспользоваться случаем и, пока не поздно, извиниться перед начальством. Миусов в конце концов согласился. В благоприятный момент его буквально подтолкнули к генералу. Глядя несколько в сторону, Миусов в обычной своей манере проговорил:

- Товарищ генерал, прошу прощения, если я был излишне резок с вами, - и набычившись, с заметно усилившейся гнусавинкой добавил: - Но это диктовалось необходимостью!

Приподняв брови, генерал некоторое время хмуро разглядывал ладную, подтянутую фигуру вытянувшегося перед ним офицера, его суровое лицо с рублеными, но правильными, почти классическими чертами. Странно, это лицо вовсе не казалось красивым в расхожем смысле этого слова и вряд ли привлекало внимание женщин... И неожиданно расхохотался:

- Молодец!

Генерал долго тискал руку Миусова, похлопывал его по спине и повторял:

- Давно меня так не чистили. Молодец! Так и надо!

Интересно, что Миусов вовсе не выглядел смущенным и растроганным, он воспринимал слова генерала как должное и лишь чуточку улыбался уголками жесткого рта. Вот он какой был - Железный Ник!

Гирин был свидетелем и этой сцены, и сцены на КП. И в его отношении к суровому, педантичному подполковнику произошел резкий и окончательный перелом.

8

Чуть кружилась голова, побаливала щиколотка в том самом месте, где за нее ухватились железные пальцы Голема, но это была не та боль, на которую стоит обращать внимание. А самого Голема не было! Не было ни клетки из серебристых прутьев, ни таинственного полумрака, полного странных звуков и запахов, Гирин лежал в просторной светлой комнате, залитой солнечным светом, а рядом с ним сидел смуглолицый человек.

Человек! Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу и опершись подбородком на кисть согнутой руки, локоть которой покоился на высоко поднятом колене. Обыкновенный человек, а не расфуфыренный некиричи, мечтающий о мировом господстве, и не груда теста, из которой вырастают глазастые грибы. Человек был похож на южанина. Об этом говорили смуглая кожа, черные глаза и черные же, слегка волнистые волосы. Не монгол, не африканец и не австралийский абориген - типичный европеец: узкое лицо, высокий лоб, крупный орлиный нос, маленький, хорошо очерченный рот и длинный подбородок. Испанец? Может быть, грек? Нет, скорее всего француз, гасконец! Об этом Гирину подумалось потому, что незнакомец напоминал ему д'Артаньяна. Не того, которого можно лицезреть во французском кассовом кино, а того, которого описал Дюма-отец. Постаревший д'Артаньян из романа "Двадцать лет спустя", д'Артаньян чисто выбритый, с короткой современной прической, одетый в бежевый костюм спортивного покроя, состоящий из куртки и длинных брюк.