Хуан Мирамар - Несколько дней после конца света

Иванов уже добрался до озера, где было светлее, чем в лесу, и повеселел. Подойдя к берегу, он остановился и огляделся: вдалеке горели два костра.

«Наверное, это Аврам огонь развел со страху и для защиты от диких зверей, буде таковые случатся поблизости».

Он усмехнулся, поправил шляпу и уверенно пошел в сторону костров. Когда он подошел ближе, с той стороны вдруг раздался то ли вопль, то ли клич:

– Гомо!

– Гомо-гомо! – подхватили визгливые голоса.

Иванов раздвинул ветки и увидел поляну, на которой горели два костра: у одного сидели Аборигены, а возле другого, направив на Иванова внушительно выглядевший пугач, стоял перепуганный Аврам Рудаки.

– Тьфу ты! – Рудаки опустил пугач. – Я думал, опять лошадь, а это ты.

– Это я, – сказал Иванов, снимая рюкзак, – это я, а не лошадь.

3. Взвейтесь кострами, синие ночи

– Взвейтесь кострами, синие ночи, – сказал Рудаки и бросил в костер охапку сухих листьев.

Сначала повалил дым, потом поднялось яркое веселое пламя.

– Взвейтесь кострами, синие ночи, – повторил он, отступая от огня. – Мы пионеры, дети рабочих!

– Плащ спалишь, – проворчал Иванов, разливая по кружкам «ризографическую», – не дури, пионер.

– А что? Я вроде был пионером, хотя и плохо помню… – Рудаки взял протянутую кружку.

– Все были, – сказал Иванов и стукнул своей кружкой о кружку Рудаки. – Давай, паузу затягивать нельзя.

– За твое счастливое избавление от смерти неминучей! – Рудаки выпил, жутко скривился и потянулся за шпротой. – С луддитами шутки плохи, но в общем, кажется, они были правы насчет компьютеров, как считаешь? Хотя, правду сказать, мне мой старенький лэптоп до сих пор жалко.

– Дурные они, – Иванов приложился к кружке и закусил маленьким кусочком шпроты. – Компьютер в принципе штука не вредная, даже полезная. Просто у нас, как всегда, переборщили: сплошная компьютеризация, виртуальные браки, виртуальные похороны… тьфу! А народ и так злой, сам знаешь, – ну и стал ненавидеть компьютеры, как евреев или интеллигентов в шляпе, вроде меня… – он снял шляпу. – Жар от костра какой, раскочегарил ты, брат, слишком.

– Подожди, сейчас погаснет, – помолчав, лениво сказал Рудаки. – Народ, народ – быдло, а не народ. Попалась мне сегодня парочка типичных представителей – болельщики, за «Динамо» вроде, – хотели на мне отыграться за поражение – их команда с Патриархатом играла, – за еврея приняли, и евреи меня спасли.

– Выскочили из подворотни? – Иванов стал доставать из рюкзака картошку.

– На джипе примчались с автоматами, самоуверенные такие, в черной форме, из подольской Самообороны – те «динамовцы» сразу и слиняли, а евреи меня до моста подвезли.

– Не тот теперь еврей пошел, – Иванов разгреб концом своей дубины костер и начал класть на золу картошку, – раньше тихий был и умный, а теперь молодые евреи от братков не отличаются, один Рихман остался прежним.

– Да, евреи теперь не те, – согласился Рудаки. – А дубина у тебя – высокий класс. Сам сделал?

– Куда мне… на Выставке нашел.

– Класс!

Рудаки хотел сказать что-то еще, но остановился и стал смотреть на Аборигенов, сидящих у почти потухшего костра в нескольких метрах от них. Те начали делать какую-то странную гимнастику: все вместе поднимали руки над головой и резко опускали их на колени.

Вдруг один из них, шлепнув себя по коленям, крикнул:

– Тумба!

– Тумба-тумба! – закричали на разные голоса остальные.

– Тумба!.. Тумба-тумба!

Эхо разносило крики далеко над озером, всполошились, захлопали крыльями утки, а на поляну на том берегу выбежали две лошади и помчались галопом вдоль озера. Рудаки показалось, что среди них была и та белая, которая подходила к костру и которую оседлал Абориген. Аборигены еще раз прокричали свою «тумбу» и замерли, уставившись в одну точку.

– Видал лошадей? – спросил Рудаки. – Тут одна к костру подходила, и Абориген ее оседлал, да так ловко, как в кино. Я из-за этого и тебя за лошадь принял, когда ты из кустов появился.

– Лошадей тут много сейчас – здесь конюшни были Сельхозакадемии, они оттуда разбежались, – Иванов сосредоточенно засыпал картошку золой. – Так, ты говоришь, Абориген лошадь оседлал? – переспросил он.

– Ну да, вскочил на спину, да так красиво, на раз-два, плавно так, не как человек, во всяком случае, я такого и в цирке не видел. Нет, ты мне все-таки скажи, откуда они взялись, эти Аборигены? Ты ведь физик – у тебя должна быть какая-то теория.

– По теориям у нас больше Корнет, коллега Штельвельд – великий теоретик эпохи конца света. Скоро придет – у него и спросишь. Он тебе все объяснит и про Аборигенов, и про лошадь.

Иванов продолжал сосредоточенно возиться с картошкой: переворачивал, подгребал золу.

– Он считает, что это материализовавшиеся персонажи компьютерных игр; будто бы одно из новых солнц испускает лазерные лучи, способные материализовать виртуальные образы. Что-то вроде голограмм.

– Едва ли, – Иванов закончил возню с картошкой, отошел от костра и опять надел шляпу, восстановив свой прежний образ романтического разбойника, который без шляпы несколько тускнел. – На голограммы они похожи разве только потому, что почти голые. К тому же они почти все одинаковые, а в играх, помнишь, там и драконы, и рыцари, и чудовища всякие. Скорее они из другого измерения или с другой планеты. Теперь все возможно.

– А почему ты говоришь «почти все одинаковые»? Они ведь все одинаковые.

– Сегодня я убедился, что не все: видел сегодня много разных, даже с усами один был, и лица вроде знакомые, а один точно знакомый – академик Панченко из института, он умер где-то полгода назад, а теперь смотрю: сидит на полу в институте вместе с Аборигенами…

– Обознался, наверное, – рассеянно сказал Рудаки, но потом спохватился и почти крикнул: – Как умер?! Он, что же, воскрес? Ты точно знаешь, что это он?

– Точно он, – ответил Иванов. – Не один я его видел – весь институт ходил смотреть. Его все знали. Порядочной скотиной был покойник, «de mortuis»[5]… так сказать…

– Ну и как ты это объясняешь? – Рудаки в рассеянности почесал лысину ножом.

– Не знаю, просто, по-видимому, какие-то изменения происходят с Аборигенами. А какие… – Иванов развел руками.

– Вот попы, те, как всегда, быстро объяснение нашли. Нарекли их дьявольскими отродьями – и весь сказ. Я сам слышал, как поп у нас во дворе около третьего подъезда про это вещал, – сказал Рудаки и, немного помолчав, спросил: – А может, это все-таки голограммы? Я вон в Музее Патона голограмму какой-то железяки видел – висит в воздухе, прямо как живая. Вообще, интересный музей – там галоши Патона есть, огромные, наверное, сорок пятый размер, не меньше…