Мэри Расселл - Птица малая

— Аскама, — сказала она.

Эмилио повторил слово — ударение на первом слоге, а второй и третий едва обозначаются, произносятся быстро и слитно, слегка понижаясь в тоне.

Затем он сел, скрестив ноги, в тонкую коричневато-желтую пыль тропы. Аскама тоже чуть сдвинулась, чтобы смотреть ему в лицо, и Эмилио знал, что обе группы, туземцы и пришельцы, видят их с двух сторон. Перед своим следующим шагом он повернул голову и встретился глазами со взрослым, который вывел малышку вперед и сейчас стоял невдалеке, неотрывно следя за Аскамой. Привет, мама, подумал Эмилио. Потом опять сосредоточился на девочке. Подавшись назад в легком удивлении, он издал тихий возглас и, широко открыв глаза, спросил:

— Аскама, что это?

Протянувшись за ее ухо, рука Эмилио внезапно вынула цветок.

— Си зхао. — воскликнула Аскама, изумленная сверх всякой меры.

— Си зхао, — повторил Эмилио. — Цветок.

Он оглянулся на взрослого, широко открывшего рот. Та не пошевелилась, поэтому Эмилио продолжил, сотворив из пустоты уже два цветка.

— Са зхай. — вскричала Аскама, называя, по-видимому, форму множественного числа.

— Воистину са зхай, chiquitita, — прошептал он, улыбаясь.

Вскоре вперед вышли и другие дети, их родители тоже придвинулись, и вот уже обе группы, пришельцы и местные, соединились, увлеченные представлением, окружив Аскаму и Эмилио, который заставлял камушки, листья и цветы множиться, исчезать, появляться, а заодно узнавал то, что могло быть числами, существительными и, что более важно, выражениями удивления, озадаченности, восторга, следя за лицом Аскамы, поглядывая на взрослых и детей, чтобы проверить реакцию, впитывая язык тела и отражая его в танце открытия.

Улыбаясь, исполненный любви к Господу и Его творениям, Эмилио наконец протянул руки, и Аскама с готовностью устроилась на его коленях, удобно свернув вокруг себя мускулистый, сужающийся к концу хвост и наблюдая, как он приветствует других детей, начиная узнавать их имена в свете трех солнц, прорвавшемся сквозь облака. Эмилио ощущал себя призмой, преломляющей Божью любовь, словно дневной свет, испускающей ее во все стороны, и это чувство было почти осязаемым, пока он усваивал и повторял как можно больше из того, что ему говорили, мигом улавливая музыкальность и ритм речи, звучание фонем, охотно принимая негромкие поправки Аскамы, если что-то он произносил неверно.

Когда разговор стал более хаотичным, Эмилио рискнул и залопотал какую-то бессмыслицу, с серьезным видом подражая мелодике и базовому звучанию фраз, но более не стараясь быть точным в выборе слов. Такая тактика неплохо сработала при общении с гикую, а вот островитяне Трука оскорбились. К его облегчению, здешних взрослых это, похоже, позабавило; не было возмущенных криков или угрожающих жестов, а дети визжали и наперебой требовали, чтобы он «поговорил» с ними в этой веселой и глупой манере.

Эмилио понятия не имел, сколько прошло времени, но почувствовал, что спину ломит, а ноги затекли под весом Аскамы. Сняв малышку со своих колен, он с трудом поднялся, но держал ее за руку, озираясь, словно впервые все это увидел. Он заметил Джимми и Софию, которая крикнула ему: «Волшебные фокусы! Сандос, вы скрыли это от меня!» — поскольку этого не было в ее ИИ-программе. Потом Эмилио увидел Марка Робичокса, затерявшегося в толпе, — с малышом на плечах, который гордо смотрел поверх взрослых. И был там Д. У., чьи глаза, как ни поразительно, наполняли слезы. Эмилио поискал взглядом Джорджа и Энн Эдвардс. В конце концов он нашел их, взявшихся за руки, и Энн тоже плакала, но Джордж радостно ему улыбнулся и сказал, повысив голос, чтобы пробиться сквозь гвалт, устроенный детьми:

— Если кто-то спросит, мне сто шестнадцать!

Откинув голову, Эмилио Сандос засмеялся.

— Боже! — крикнул он в солнечный свет и, наклонившись, поцеловал Аскаму в макушку, а затем притянул малышку к себе, будто хотел заключить в объятия все мироздание.

— Боже, — снова прошептал он, закрыв глаза, с ребенком на руках. — Вот для чего я был рожден!

И это была чистая правда. Вся его жизнь была лишь прелюдией к наступившей гармонии.

22

Неаполь: июнь 2060

— Итак, этому ребенку поручили учить ваш язык и обучать вас своему — верно? — спросил Йоханнес Фолькер.

— По сути, да. Руна — торговый народ. Чтобы вести дела, им нужно знать много языков. Их дети, как и наши, обучаются языкам быстро и с легкостью, поэтому они этим пользуются, понимаете? Каждый раз, когда формируется новое партнерство, ребенка совместно воспитывают его семья и делегация чужаков, в которую тоже входит ребенок. Чтобы наладить всестороннее общение, требуется года два. Затем язык передается потомкам руна. С обретенными торговыми партнерами поддерживаются стабильные отношения, развиваемые на протяжении поколений.

Был пасмурный безветренный день. Они оставили окна открытыми, и ровный шум теплого июньского дождя гармонировал с тихим монотонным голосом Эмилио Сандоса. Винченцо Джулиани перенес слушания на вторую половину дня, что позволяло Сандосу выспаться утром, если ночь выдавалась трудной. Похоже, это помогло.

— И они вообразили, будто вы ребенок, выполняющий эту функцию? — спросил Йоханнес Фолькер.

— Да.

— По-видимому, оттого, что вы были ниже ростом, чем остальные в вашей группе? — предположил Фелипе Рейес.

— Да. И потому, что я осуществлял первые попытки по установлению контакта, как это делает переводчик. На самом деле долгое время только Квинна принимали за взрослого. По меркам руна он примерно среднего роста.

— И в начале встречи они не были напуганы? Ведь они никогда не видели ничего подобного, — сказал Джулиани. — Я нахожу это замечательным.

— Руна очень терпимы к новизне. К тому же было ясно, что физически мы не представляем для них угрозы. Очевидно, они предположили, что, кем бы мы ни были, мы пришли торговать. В этом качестве они включили нас в свое миропонимание.

— Сколько лет, по вашему, было Аскаме в момент контакта? — спросил Фолькер, возвращаясь к малышке.

Джулиани отметил, что Сандос не смутился. Его голос остался столь же ровным, каким был на протяжении всего заседания.

— Сперва доктор Эдвардс считала, что по возрасту Аскама соответствует человеческому ребенку семи или восьми лет. Позднее мы решили, что ей лишь около пяти. Трудно сравнивать виды, но у нас создалось впечатление, что темпы созревания у руна быстрее, чем у нас.

Фолькер записал этот ответ, а Джулиани прокомментировал:

— Мне казалось, что интеллект обратно пропорционален скорости взросления.