И. Даль - Коэффициент интеллекта (сборник)

Он умолк – Меган принесла кофе и пирожные. Как только она ушла, Эгон продолжил:

– Постарайся выполнить все, о чем я написал. Это будет лучшее проявление твоей любви.

Потом они стали перебирать фотографии, вспоминая лучшие моменты своей жизни.

Быстро опустились ранние сумерки, и Зельда засобиралась.

Эгон открыл шкатулку, еще раз окинул взглядом содержимое.

– А это я оставлю себе. – Он что-то достал с самого дна и положил в карман пиджака. – Ну, давай прощаться! – он крепко обнял дочь, расцеловал в обе щеки.

– Я скоро приеду снова, папа, – сказала Зельда. – К Пасхе, обязательно!

– Конечно! – Эгон ободряюще улыбнулся. – Только позвони мне сразу, как доедешь домой, и скажи, поняла ли ты то, что я написал.

– Хорошо, папа.

Эгон вернулся к себе задумчивый, грустный.

– Ну что, Бэн, полдела мы уже сделали. Теперь ждем звонка, – сказал он псу, положившему морду на его шлепанец.

Зельда позвонила поздно ночью, голос ее дрожал.

– Я сейчас за тобой поеду, к утру буду уже там.

– Нет! – жестко сказал Эгон. – Я не вернусь. Не для того уезжал. Просто сделай то, о чем я попросил, и больше ничего не надо. Прощай! – Он положил трубку.

Зельда поняла и больше не звонила.

Мрачный как туча Эгон сел в кресло.

– Так будет лучше, так будет лучше для всех, – сказал он в пустоту, и тут его взгляд упал на граммофон, который Эгон не заводил уже больше месяца.

С трудом перемещая внезапно отяжелевшие ноги, старик подошел к нему и стал перебирать пластинки. Ему хотелось плакать, и он желал бы отвлечься, успокоить душу музыкой.

Но вот пластинка, которая не покидала конверта долгие годы. Тускло блеснуло золотом «Ridi, pagliaccio» [7] , и великий Карузо запел песню, от которой у Эгона всегда бежали мурашки по коже. Пластинка была старая, затертая, половину звуков заменяло шипение, но Майер помнил каждую ноту. По щекам покатились слезы. Внезапно в музыку вторгся какой-то посторонний, диссонансный, тоскливый звук.

Эгон в недоумении оглянулся.

Бэн выл, подняв морду к потолку.

Он всегда выл, когда слышал эту арию.

План Эгона сработал!

* * *

Делакруа был уже в «Терре» – Гес оказался прав. Теперь и он получил приглашение и сидел безвылазно у себя в комнате, приводя в порядок бумаги.

Оливия с самого утра звонила, рыдала, кричала в трубку, что не пойдет в эту чертову «Терру», как бы ее ни уговаривали. Она была в истерике, а потом выбежала на улицу и, обратив лицо к окнам мистера Эпплтона, закричала: «Убийцы! Убийцы!»

Выскочили медсестры с охранниками, схватили ее, потащили в корпус. Никади была невменяема, она вырывалась, визжала, кусалась и царапалась.

Эгон смотрел из окна на происходящее, вцепившись руками в подоконник.

Похоже, что бедняжка Оливия все же избежала «Терры».

С сумасшедшими они не работают.

Через минуту двор опустел, и только синело на асфальте яркое пятно парика.

* * *

А вечером следующего дня Эгон получил свою «черную метку» из рук улыбающейся Меган.

– Господин Майер, я зайду за вами в девять утра после завтрака, и постарайтесь не есть ничего тяжелее овсянки, – сказала медсестра, избегая его взгляда.

Эгон закрыл за ней дверь и повернулся к Бэну:

– Терпеть не могу овсянку. Поэтому завтракать не буду. Скажи мне, Бэн, – обратился он к псу, доставая из кармана бережно хранимый в течение восемнадцати лет ошейник, – ты сможешь найти дорогу к автобану?

Бэн тявкнул и радостно помахал хвостом.

Виталий Войцик. Пиши, человек!

На небольшой поляне, поросшей бурьяном и полынью, доживал свой век старый покосившийся дом. Высокие деревья бросали на него зловещие тени, а северный ветер с упорством трепал прохудившуюся крышу. И лишь тусклый огонек в сером грязном окне трепетным светом вдыхал жизнь в это ветхое жилище. В нем среди пыли и векового беспорядка за невысоким деревянным столом сидел человек. Он грузно склонялся над обшарпанной столешницей, на которой усердно коптила масляная лампа. Тлеющий фитиль то разгорался, озаряя всю комнату и высвобождая из темного плена ее скудное убранство: небольшую скамейку у входа, печь в углу и запылившуюся кровать, – то затухал, возвращая тьме ее владения. Рядом в старом кресле примостился пес. Его большая вытянутая черно-белая морда была устремлена на покрытое трещинами окно.

За окном господствовала ночь. Звезды и луна изредка появлялись из-за косматых туч, робко заглядывая в одиноко стоящий дом. Человек держал в руке длинное перо, готовясь оставить чернильный след на лежавшей перед ним бумаге.

– Хочется выть на луну? – спросил он, обернувшись к собеседнику.

– Нет, – ответил пес и тут же (словно его застукали за чем-то непристойным) отвел взгляд от окна. – Луна давно не цепляет наших душ.

– Знаем, – усмехнулся человек. – Не зря вы произошли от волков.

– Так же как человек от обезьяны. – Пес не подал виду, что заметил эту усмешку. – Пиши!

– Чего писать-то? Ты все молчишь.

– Сейчас начну.

Лохматый пес вытянул спину, изогнул ее, распрямив лапы, и затем поудобней устроился в кресле.

– Когда-то я был маленьким щенком и гулял со своими братьями, не боясь человека. – Его черная шерсть успела потерять свой блеск, а из глаз исчез щенячий восторг.

– Ты и сейчас меня не очень-то боишься!

– Я – нет, но есть другие собаки. Они тебя найдут. Так давай же поспешим. Я должен закончить свою историю. Первую и последнюю книгу, написанную псом…* * *

Шел сто пятьдесят шестой год, когда Вольф появился на свет.

* * *

– Позволь! Но какой год ты имеешь в виду? Собачий или человечий?

– Обычный. Тот самый, в котором триста шестьдесят пять дней, двенадцать месяцев и четыре сезона. Но только от рождества Феликса. Первой собаки разумной!

– Ее создал человек, если мне не изменяет память…

– Природа! Человек лишь помог. Пожалуй, это лучшее, что он сумел создать.

– Возможно, ты и прав…

– Пиши!

* * *

К тому времени собаки окончательно освободились от власти людей. Грей – вожак племени – говорил, что господство человека наносило урон не только псам, но и всему живому на Земле. И однажды произошла катастрофа, которую и устроили люди. Была разрушена планета, и только собаки сумели очистить Землю от мусора, что оставили после себя люди. Грей рассказывал, что его было несметное количество: ни одной чистой реки, ни одного нетронутого леса, ни одной невзорванной горы. Но дело спорится, когда идея чиста. Собаки бережно хранили уцелевшие участки земли, нежно заботились о каждом кустике, что пережил столетнюю зиму, о каждом деревце, что не сломалось под напором неистового ветра, каждой речушке, что, оттаяв, вновь несла свои чистые воды.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});