Елена Жаринова - Дети Филонея

Хлоп! Пригоршня холодной воды угодила Алику прямо в лицо.

— Не болтай, дурак, — строго сказала Таня. — Этого не может быть. Нет такого Мифа. Никогда и нигде советские люди…

— Да если такая окажется Реальность, что там и советской власти нет? — запальчиво возразил Алик.

— Да с чего бы в той, другой Реальности нашим с тобой родителям оказаться глупее, чем здесь? — фыркнула Таня.

— Причем здесь глупее, умнее? Иногда все решает случай. Ну, вот твой батя. Не заболей он тифом, отступал бы себе с Деникиным. И может, жив был бы до сих пор.

— Ты что, нарочно меня дразнишь? — разозлилась Таня. — Как в школе? Ты прекрасно знаешь, что папа сначала не разобрался, а потом кровью искупил свою ошибку в гражданскую. Ну… А потом с ним разобрались… Неправильно.

— Таня, я очень уважал Николая Иваныча, — сказал Алик. — Но мне кажется, он слишком серьезно относился к Сбою и зря помешал вам с Нурланом.

— Это не твое дело, — холодно сказала Таня.

Алик прикусил язык. Ну какого черта? Зачем нужно было продолжать этот старый школьный спор — спустя без малого десять лет? Зачем он злит ее, словно мстит за обиду?

Но Таня, оказывается, совсем не сердилась.

— А ты помнишь, когда я впервые узнала про Сбой? Я тогда поссорилась с папой и убежала из дома. Помнишь Агапова? И драку? И как мы спорили потом?

— Летом тридцать четвертого, — кивнул Алик.

Тем летом город поздно расцвел сиренью. Белой ночью в старом саду мелькало голубое платье — Таня Шелест возвращалась домой. Она безжалостно лупила себя по ладони прохладной, упругой гроздью, и бледно-розовые лепестки звездочками сыпались на траву.

Ох, папа, папа… Для чего тебе надо было сначала избаловать дочку, как куклу, а потом сломать ей крылья…

Старый сад был опасно безлюден, полон тревожных шорохов. Вот опять ей почудились шаги за спиной.

— Кто здесь? — Таня резко обернулась.

Никого. Только вспорхнула ночная птица, испуганная резким окриком. Прижав к груди сумочку, Таня прибавила шаг. Впереди уже показались ворота. И тут быстрая тень двинулась ей наперерез.

— Куда торопимся, цыпа? — шепнул хриплый голос.

— Помогите! — отчаянно заорала Таня и бросилась бежать обратно по дорожке. Навстречу ей шагнуло трое. Один, невысокий и щуплый, щелчком отбросив папиросу, сказал:

— Шелест, ну чего ты орешь, как блажная?

— Котька?

Таня с облегчением остановилась и сделала обиженно-кокетливое лицо. Полезно иметь среди хулиганов бывшего одноклассника. К тому же влюбленного в нее по уши. В школе Котька на нее дохнуть не смел.

— Не много чести, Константин, пугать беззащитных девушек, — в меру холодно произнесла Таня.

— Девушки в такое время дома спят. А по улицам ходят одни шалавы. А, Тань? — серьезно ответил Котька и заглянул ей в глаза.

И тут Таня по-настоящему испугалась.

Котька был красивый парень, даром что ростом не вышел, — тонкие усики, кудрявый чуб из-под кепки. В блатном шике он знал толк. Но сейчас его лицо словно поплыло, стало масляным. Хорошая девочка Таня никогда не видела у мужчины такого взгляда. Инстинкт подсказал ей: здесь тебе не школа. Кокетничать с ним сейчас смертельно опасно. Надо держаться просто и уверенно. Как в книжках про охотников: зверь не должен почувствовать, что ты его боишься.

— Понимаешь, Костя, я поссорилась с папой, — честно сказала Таня. — Я все бродила, бродила, чтобы успокоиться… А теперь мне пора домой.

Шпана загоготала. Котька тоже улыбнулся, блеснув металлическим зубом.

— Ломаешься, Шелест. Все равно как копеечный пряник. Будто ты со своим узкоглазым не того? Ты попробуй, может и я на что сгожусь.

Жах! Пощечина хлестко пришлась ему по губам.

Котька шагнул назад, демонстративно сплевывая кровь.

— Зря ты так, Шелест, — процедил он.

— Эт-точно, — поддакнул один из дружков.

— Ну, теперь, фифа, огребешь по полной, — обрадовался другой, рыжий и щербатый.

Таня затравленно заметалась взглядом по лицам. Котька ее просто пугает, правда? Он ее не обидит, он ведь в нее влюблен. Хулиганы смотрели на нее безо всякого сочувствия. Они медленно сужали круг.

— Ну что, коза-дереза, присмирела? — усмехнулся Котька.

Таня попятилась, но отступать было некуда. Она гордо вскинула голову.

— Если ты меня хоть пальцем тронешь, я позову Нурлана.

— Да хоть самого товарища Кирова! — рассмеялся Котька и грубо скомкал подол ее платья.

— Нурлан!!

Таня отчаянно, во все горло закричала. Она понимала, что это глупо, что Нурлан не придет. Откуда ему здесь взяться? Когда все кончится — утоплюсь, подумала она, вяло уворачиваясь от слюнявых губ. И вдруг…

Упруго хлопнули по песку тенниски. Котька, отвернув голову, полетел прочь. А дальше все было как в кино. Ее рыцарь — красивый и смелый — одной левой раскидал всех врагов. Ну, не один конечно. Алька тоже молодец — выбил у щербатого нож. К Тане подскочила маленькая, модно стриженная брюнетка.

— Татка, где ты была? Мы тебя весь день искали. Пошли, пошли. Ребята справятся.

Таня дрожа прислонилась к холодной ограде. Лида Дьяченко гладила ее по руке. В саду стихали звуки драки. А потом из седого сумрака вынырнула белая рубашка. Бесшумной походкой охотника на тигров к воротам вышел Нурлан.

Таня хотела улыбнуться, но вместо этого расплакалась, как дура, как кисейная барышня. Нурлан осторожно обнял ее за плечи. Он говорил что-то утешительное, неуклюже гладя по волосам разбитой рукой. Его загорелая шея была горячей и липкой от пота. Таня подняла глаза и тут же зажмурилась: он был красив, как восточный принц. Нурлан может все, внезапно поверила Таня. Он спас ее от Котьки, спасет от любой напасти. И она разом вывалила ему на плечи свою самую страшную беду:

— Мой отец запретил нам с тобой встречаться. Что нам делать, Нурлан?

Увы, Нурлан промолчал. Он даже сразу отстранился от нее, пряча руки в карманах. Позади смущенно кашлянул Алик Логинов.

— Значит, Николай Иваныч тебя, так сказать, посвятил?

— Так вы… Вы все знали?! — Танин голос обиженно зазвенел.

— Не так давно, Татка, — сказала Лида. — Прости. Но твой папа должен был сам тебе все рассказать.

Шли молча. На улице было светло, как днем. В Фонтанке отражалось ясное небо. По набережной не спеша проехал новенький "ЗИС". Навстречу прошагал морячок. Извинился, попросил прикурить.

Спустились к воде. Лида ойкнула, поскользнувшись каблуком на булыжнике, и снова наступила неловкая тишина.

— Татка, да не бери в голову, — сказал наконец Алик. — Я со своим батей тоже поругался, когда он меня начал агитировать. Я, говорю, комсомолец. На дворе, говорю, двадцатый век, и я не верю во всякую поповщину и бабкины сказки. Сейчас не те времена, Татка, чтобы отец тебе указывал, с кем дружить. Я, конечно, уважаю Николая Иваныча, он мировой мужик, но все-таки очень старорежимный.