Питер Уоттс - Рифтеры

– Они текут, Ив, – ее голос смягчился. – Это дает им огромное преимущество при ассимиляции питательных веществ, но вызывает негативный эффект в соленой воде, поскольку им приходится тратить чересчур много энергии на осморегуляцию. Им приходится держать обмен веществ на повышенных оборотах, иначе они высохнут, как изюм. И метаболический уровень понижается и повышается в зависимости от температуры, улавливаешь?

Он бросил на нее удивленный взгляд.

– Им нужно тепло. Они умирают, если покидают рифт.

Роуэн кивает:

– Это занимает какое‑то время, даже при четырех градусах. Большинство из них просто держится внизу, у источников, где всегда тепло и можно переждать холодные периоды между извержениями. Но глубинная циркуляция очень медленная, понимаешь, и если они покидают рифт, то погибают, прежде чем находят другой источник. – Она глубоко вздохнула. – Но если они минуют эту границу, понимаешь теперь? Если попадут в окружающую среду, которая не столь соленая и не такая холодная, то все их преимущества вернутся. Это будет все равно, что драться за обед с чем‑то, что ест в десять раз быстрее тебя.

– Ясно. Я несу внутри себя Армагеддон. Да прекрати, Роуэн. За кого ты меня принимаешь? Эта штука эволюционировала на дне океана, и она что, может просто запрыгнуть в человеческое тело и на попутке добраться до города?

– Человеческая кровь теплая, – Роуэн уставилась на свою половину стола. – И не такая соленая, как морская вода. Эта штука на самом деле предпочитает жить внутри тела. Она обитает в рыбах веками, вот почему они вырастают иногда такими огромными. Нечто вроде… внутриклеточного симбиоза, по‑видимому.

– А что тогда… насчет разницы в давлении? Как нечто, развившееся при четырехстах атмосферах, может выжить на уровне моря?

Поначалу у нее не было ответа на этот вопрос. Через мгновение слабая искорка озарила глаза:

– На самом деле ей лучше тут, наверху, чем там, внизу. Высокое давление подавляет большинство энзимов, задействованных в метаболизме.

– Тогда почему я не болен?

– Как я уже говорила, она экономична. Любое тело, содержащее достаточно микроэлементов для ее питания, какое‑то время продолжает действовать. Но долго не живет. Они говорят, со временем твои кости станут хрупкими…

– И все? В этом вся угроза? Чума остеопороза? – Скэнлон громко рассмеялся. – О да, зовите дезинсекторов и всеми силами…

Звук от удара руки Роуэн по столу прозвучал как выстрел.

– Позволь рассказать тебе, что случится, если эта штука вырвется наружу, – тихо произнесла она. – Поначалу ничего. Нас очень много, понимаешь. Поначалу мы одержим верх чистым количеством, модели предсказывают множество стычек и ложных стартов. Но в конце концов она закрепится. Потом победит обычные бактерии разложения и монополизирует нашу неорганическую питательную базу. Это подрежет всю трофическую пирамиду на корню. Ты, я, вирусы и гигантские секвойи – все вымрет из‑за нехватки нитратов или еще чего‑нибудь столь же нелепого. И добро пожаловать в Эпоху Бетагемота.

Скэнлон сначала промолчал, а потом переспросил:

– Бетагемота?

– Через бета. Бета‑жизнь. По контрасту с альфой, то есть всем остальным. – Роуэн тихо фыркнула. – Кажется, они назвали его в честь чего‑то из Библии. Животного. Пожирателя травы.

Скэнлон потер виски, голова кипела от информации:

– Если предположить, что все, сказанное тобой, правда, это все равно лишь микроб.

– Ты хочешь завести речь об антибиотиках. Большинство из них не сработает. Остальные убьют пациента. И мы не сможем приручить вирус, чтоб сразиться с ним, поскольку Бетагемот использует уникальный генетический код. – Скэнлон открыл рот; Роуэн предупреждающе подняла руку. – Теперь ты предложишь построить что‑то с нуля, приспособленное к генетике Бетагемота. Мы работаем над этим, но этот вирус использует одну и ту же молекулу для репликации и катализа; ты хоть представляешь, насколько это осложняет дело? Они говорят, что в следующие несколько недель мы, наконец, сможем узнать, где кончается один ген и начинается другой. Только тогда мы можем попытаться расшифровать алфавит. Потом язык. И лишь затем сможем построить нечто, чем можно его победить. А потом, если и когда мы начнем контратаку, случится одно из двух. Или наш вирус уничтожит врага так быстро, что разрушит собственное средство перемещения, в результате у нас на руках окажутся отдельные жертвы, которые никак не изменят проблему в целом; или же наш вирус начнет действовать слишком медленно и не сможет наверстать упущенное время. Классическая хаотическая система. Нет практически никаких шансов, что мы сможем настроить летальность как надо. Локализация Бетагемота – наш единственный выбор.

Все время, пока Патриция говорила, ее глаза оставались странно темными.

– В конце концов, ты, похоже, все‑таки знаешь пару деталей, – тихо заметил психиатр.

– Это важно, Ив.

– Пожалуйста, зовите меня доктор Скэнлон.

Она грустно улыбнулась:

– Извините, доктор Скэнлон. Прошу прощения.

– А что насчет остальных?

– Остальных, – повторила Патриция.

– Кларк, Лабина. Всех работников глубоководных станций.

– Остальные станции чисты, насколько мы можем судить. Проблема только вот в этом крохотном пятнышке на Хуан де Фука.

– А это имеет смысл, – сказал Скэнлон.

– Что?

– У них никогда не было передышки, правда же? Их били с самого детства. И теперь этот вирус оказался в единственном месте на Земле, именно там, где они живут.

Роуэн покачала головой:

– Мы нашли его и в других местах. Они необитаемы. «Биб» – это единственный… – Она вздыхает. – На самом деле нам крупно повезло.

– Нет.

Она посмотрела на него.

– Мне очень не хочется прокалывать твой розовый шарик, но у вас в прошлом году там была целая команда строителей. Может, никто из ваших мальчиков и девочек и не запачкался, но неужели вы действительно думаете, что Бетагемот не поймал попутку на каком‑нибудь оборудовании?

– Нет, – сказала Роуэн. – Мы не думаем.

Ее лицо стало бесчувственным. До Скэнлона дошло лишь через секунду.

– Доки «Урчин», – прошептал он. – Кокитлам.

Патриция закрыла глаза:

– И другие.

– О господи, – выдавил он. – Значит, он уже вырвался на свободу.

– Он там был. Но мы могли его изолировать. Мы еще не знаем точно.

– А что, если вы его не сдержали?

– Мы стараемся. Что еще нам остается?

– А потолок‑то есть, по крайней мере? Какое‑то максимальное количество жертв, после которого вы признаете поражение? Хоть одна из моделей говорит, когда вам уступить?

Только по движению ее губ психиатр понял: да.

– Ага. И чисто из любопытства, где будет пролегать эта граница?