Джон Барнс - Миллион открытых дверей

Но зато можно было преспокойно утверждать, что минимализм — признанное философское течение, и что от данной акции минималистов никому никакого вреда не будет, и что в конце концов все дело сведется к самоокупаемости, и потому со стороны властей глупо отказывать в прошении. Все это представляло собой противодействие режиму на самых что ни на есть легальных основаниях, рациональность которых можно было отстаивать с пеной у рта.

В общем, Сальтини и все прочие «псипы» продолжали возражать, а нам симпатизировало все больше и больше людей — большей частью именно потому, что власти нам отказывали. В конце концов, миллионная аудитория телеабонентов просто-таки перестала сомневаться в том, что эти программы им нужны как воздух. Тут киберкомпьютерные мозги, близкие к тому, чтобы начать плавиться, решили, что, видимо, речь идет о каких-то их уму непостижимых человеческих радостях, и выдали положительный ответ, после чего Сальтини пришлось сдаться, поскольку иного выбора у него не осталось.

В этот вечер Торвальд организовал победную вечеринку.

Пели меньше — больше выпивали.

— Прежде всего, — сказал Торвальд, — мы создали прецедент и доказали, что сальтинистов можно заставить сделать то, чего они делать не хотят, а сейчас любое положение, при котором они не могут все взять под свой контроль, можно считать достижением. Кроме того, создан прецедент и в общении с главным консультативным комитетом, результаты которого можно будет использовать в будущем. Мы ухитрились обернуть традиции и закон себе на пользу. И наконец, мы доказали, что есть возможность открыто выступать против режима власти и при этом не попасть в тюрьму. И теперь, честно говоря, мне все равно, отправимся мы в поход или нет. Я просто рад тому, что нам удалось столь многого добиться.

Я очень удивился, когда затем Под сказал:

— А я и с самого начала не больно-то хотел этого похода.

По-моему, это было несколько лихорадочное решение. Но теперь мне по-настоящему хочется, чтобы поход состоялся. Мне кажется, что это важно не столько для нас, сколько для тех, кто болел за нас. Думаю, мы случайно сделали нечто такое, о чем мечтают все, только они не знали, что мечтают об этом.

— О чем же они мечтают? — спросил я.

— А ты знаешь о том, что большинство утилитопианцев никогда в жизни не бывали за пределами города, к примеру? — Пол облокотился о барную стойку. — А ведь Утилитопия — место довольно-таки однообразное. Ну, холмы, ну, низины, побережье, предгорья — вот, собственно, и все.

Здесь нет пригородов и даже районов, как в городах Новой Аквитании и Земли Святого Михаила. Так что местные жители либо прожили в Утилитопии безвылазно всю жизнь, либо, может быть, разок-другой выбирались в небольшие поселки на побережье, которые выглядят как обломки Утилитопии. Ну, может быть, некоторые ездили по котловинам — Содомской, Гоморрской, Вавилонской и Ниневийской. И все. Больше никаких перемен места. Так что моя поездка к Бюрсу несколько дней назад стала для меня первой за много лет, когда я выбрался из города, а уж в Содомскую котловину я попал впервые. Я с трудом верил в то, что все, что я вижу перед собой, — реально! — Он начал взволнованно размахивать руками. — Ну ладно, я знаю, многие считают, что я всегда разговариваю как расчетливый бизнесмен, но ты-то должен понимать, что это означает!

Людям свойственна охота к перемене мест, и мы можем предоставить им возможность осуществить это желание!»

— Мы можем жутко разбогатеть, — заключил Торвальд. — Просто-таки стать богаче самого Господа.

Это не прозвучало как богохульство. Торвальд, видимо, хотел, чтобы фраза прозвучала небрежно, но у него это не очень-то получилось.

Пол поежился, но усмехнулся.

— Ага, — кивнул он. — Конечно, киберам ужасно трудно поверить, что любое удовольствие, не связанное с набитым животом, хорошим оргазмом или регулярным посещением церкви, не должно вызывать подозрений. Но ведь нам удалось-таки убедить их в том, что людям свойственно получать удовольствие не только от всего вышеперечисленного — значит, с ними все-таки можно иметь дело в дальнейшем.

Маргарет задумчиво почесала стриженую макушку.

— Пол, я думаю, что ты среди нас — главный революционер. А тебе не кажется, что решать, какие удовольствия рациональны, а какие нет, попахивает аболиционизмом?

— Это точно, — заметил подошедший к нам Каррузерс-старший.

Торвальд заметно вздрогнул. Мне показалось, что он устыдился того, что недавно сказал насчет возможности разбогатеть.

Наступила короткая неприятная пауза, после чего Каррузерс добавил:

— Но я не думаю, что это так уж плохо. Жиро, ты с этим, видимо, не знаком, поскольку ты только начал изучать рациональный язык, но на самом деле в нашем математическом богословии существует около сотни запрещенных теорем, благодаря которым можно доказать, что одна аксиома противоречит другой. Эти противоречия считаются необходимыми, они якобы заложены в мышлении Бога.

На самом деле вплоть до последнего времени именно из-за запрещенных теорем проповедники порой покидали свои приходы. И почти все самые важные из этих теорем — если мне не изменяет память… восьмая, двенадцатая, тринадцатая, тридцатая и сорок вторая — как раз и касаются вопроса о рациональном достижении иррациональных удовольствий.

— И под «самыми важными» вы имеете в виду…

— Такие теоремы, которые могут привести к соблазну и ереси. И на эти вопросы Церковь никогда не могла дать достойного ответа. — Он улыбнулся всем нам. — О, чего только не скажешь в дружеской беседе!

Торвальд покраснел, но мне показалось, что Каррузерс этого не заметил.

Старик пастор продолжал:

— Так вот… Если бы я держал пари, то я бы рискнул утверждать, что если главный консультативный комитет проявит послабления относительно иррациональных удовольствий, то при этом произойдет только смещение противоречий, но вся система опрокинута не будет. — Его глаза сверкнули. — И это славно, потому что мне в моем возрасте было бы нестерпимо трудно осваивать принципиально новую богословскую систему.

Тепло улыбнувшись, он покинул нас и подошел к Шэну, который в это время увлеченно слушал какую-то историю, которую ему рассказывал Прескотт Дилидженс. Надо признаться, с каждым днем меня все сильнее удивлял отец Аймерика — ведь я привык судить о нем по рассказам своего друга и по тому впечатлению, которое он на меня произвел в первые дни моего пребывания в Каледонии.

— Мир становится необъяснимым, — вздохнул Аймерик. — Ну, так ты готов тронуться в путь, Пол, я так понял?

— Угу. Во-первых, это я заварил всю эту кашу. Все многоместные «коты» оформлены на мое имя. Должен же я позаботиться о том, чтобы собственность, отданная под мою ответственность, не пострадала. Кроме того, как я уже сказал, мне безумно хочется посмотреть, что там, по другую сторону гор. Думаю, вы с Жиро должны меня понять.