Александр Рубан - Сон войны (сборник)

— Не беспокойтесь, — заверил я. — Идеологических трансляций я не пропускаю. К тому же завтра будет интересная тема: подвиг Великомученика Степана. Я с детства преклоняюсь перед этой исторической личностью. Он был истинный миротворец!

(Обруча на мне не было.)

— С детства? Любопытно… — пробормотал первый. — А впрочем, раз вы стали офицером Миротворческих Сил, вам было виднее. Спокойных снов, сограждане!

Третий закрыл свой ящик, и они наконец-то ушли.

Глава 13. Быть живым

— Значит, ты — Парадонова? — спросил я, когда они ушли. — Одно время у нас были на вооружении РТБИ-16 с «затворами Парадонова».

— Да, я их помню, — сказала Хельга. — Такие живые штучки, которые не хотят работать в чужих руках — засыпают.

— Вот-вот — очень умные штучки. Но каждый все-таки старался раздобыть обычный затвор и таскал в кармане. На всякий случай… Так он был конструктор? Не десантник?

— Десантник тоже. Но главным образом артабиолог. Искусственные формы жизни.

— Наверное, не меньше полковника, при такой-то голове?

— Ефрейтор… — Хельга улыбнулась. — Для военных он больше ничего не придумал. Будем досыпать? Пятый час.

Я кивнул и стал раздеваться. Хельга усыпила карниз, мы снова легли, и она взяла меня за руку.

— Про Гондвану — это он тебе рассказывал? — спросил я.

— Мы с ним часто видели этот сон. Он любил все живое.

— А как он попал на Парамушир?

— Как все… Правда, он сам хотел туда попасть. Он следил за корякскими разработками и сильно недоумевал, когда их засекретили. Он не верил, что их возможно использовать в военных целях, для убийства… А потом случилась эта история с полигоном на Парамушире. Он очень обрадовался, когда получил повестку и узнал, что летит туда. Говорил: «Вот хорошо, разберусь на месте!..»

— Разобрался?

— Почти сразу… Это оказалась жизнь. Она действительно не убивает — в ней нет злобы. В любом человеке, даже в самом добром, больше злобы, чем в ней во всей.

— Ну-ну…

Хельга вздохнула.

— Я все еще глухой, да? — улыбнулся я.

Она вместо ответа прижалась ко мне и погладила по щеке.

— Ты утром уйдешь домой? — шепнула она. — К Нике?

— Я люблю ее, Хельга. Честно. Это не значок.

— Я вижу…

«Тебя тоже», — подумал я.

Она кивнула и легла мне на плечо. Как Ника.

— Давай спать, — шепнула она.

— Поспим вместе? — спросил я.

— Нет. Просто спать. Тебя усыпить?

— Да.

— Спи…

…Хельга разбудила меня в половине девятого — Яков подходил к дому, и она «увидела» его. Мой пуховик он принес на себе. Забрать его оказалось просто: никто меня в штабе вчера не хватился. Никого из первосрочников тоже не теряли — у них была пробная мобилизация. Построили на первом этаже, провели перекличку и отпустили. На радостях, что обошлось, они сразу брызнули по домам и пооставляли в гардеробе кто что. Сейчас прибредают поодиночке, все как один с похмела, и забирают.

Яков не стал дожидаться чая, он только спросил, есть ли еще водка. Водка, слава Богу, была. Он выпил, предварительно капнув из своего пузырька, зажевал колечком лука и ушел. Ему нужно было работать: печень, кажется, немного отпустила…

Хельга заварила чай, мы сели его пить и пили долго.

— Ты сразу домой? — спросила она, когда мы выпили весь, намолчались глазами, и я уже надевал свой пуховик.

— Сначала в Клуб. Надо предупредить еще одного.

— Виктор, повестки не было, — настойчиво сказала Хельга.

Я покивал.

— Вот увидишь: Яков не получит никакой повестки!

— Я понимаю, Хельга… — терпеливо сказал я. — Повестка — это значок. Но повестка всегда значок.

— Тебе показалось, что это повестка, а это был какой-то другой значок. Ты запутался в значках. Один ты не любишь, но принимаешь: ты его ждал. А от другого ты отталкиваешься всем живым, что в тебе есть. Рыба видит, что червяк на крючке — и все равно хватает его. Но иногда вместо червяка на крючок насаживают просто шерстинку…

— Военные сны однозначны, Хельга. Эти значки ни с какими другими не спутаешь.

— Виктор, пожалуйста, если тебе снова покажется, что ты получил повестку — не ходи туда!

— Я офицер, Хельга. И это может оказаться действительно повестка. Червяк, а не шерстинка.

— Сначала найди меня, ладно? Я тебе скажу: запутался ты или нет. Пожалуйста.

Я обнял ее и поцеловал ее зеленые глаза.

— Упрямый… — всхлипнула она, пряча лицо у меня на груди. — Глухой… Такой живой — и такой глухой… Ну тогда хотя бы не ищи того, который жег фургоны. Который хочет забрать у вас номера и сделать их совсем мертвыми не ищи его, ладно?

— Вот уж кого я совсем не намерен искать!

— Вообще не встречайся с ним!

— Он меня сам избегает — и правильно делает. Был у меня с ним один разговор… прикосновениями. Вот после этого разговора он меня избегает.

— И ты его избегай. Как его зовут?

— Полковник Тишина.

— Я запомню. Если вдруг с тобой что-то случится, я буду знать, что это он. И такие, как он.

— И что ты с ними сделаешь?

— Я стану ведьмой!

Я заглянул в ее зеленые глаза — и мне стало страшно. Не за полковника Тишину. За Хельгу.

— Оставайся колдуньей, — попросил я.

— А ты — живи. Живи, слышишь? Будь живым.

— Договорились. Буду.

— Иди! — Хельга высвободилась из моих объятий и, пятясь, пошла от меня, пока не уперлась в стол. — Иди в свой бордель. Потом иди к своей жене. — (Это были значки. Ее глаза говорили совсем другое — и я слышал, что именно…) — Уходи. Живи.

Она отвернулась, отпуская меня, и я ушел…

Этот район Томска я хорошо знал — он почти не изменился за двадцать лет. А может быть, и за столетие. Может быть, он был таким еще при Великомученике Степане. Разве что яйцекладущие белки тогда еще не вили гнезда под стрехами деревянных домов, да у лошадей еще не вырастали рудиментарные крылышки: это началось недавно, после 147-й аварии на Северском заводе.

«Живи…» — думал я, шагая и ежась на утреннем холодке. Я не мерз, потому что на мне был пуховик, а просто ежился по привычке. «Живи». Этот значок может означать слишком многое. Живет ли, например, полковник Тишина? Или Хельге нужно стать ведьмой, чтобы увидеть его? Живи… Я улыбнулся небу, грачам, яйцекладущей белке, которая сердито затрещала на меня из своего гнезда… Я буду жить. Еще чуть-чуть — и стану совсем колдун. Это так много и так бесполезно.