Татьяна Апраксина - Предсказанная

Пока командир звал Вадима и Серебряного, пока пересказывал им только что сформированную концепцию, девушка продолжила так неудачно прерванный завтрак. Аппетит был замечательный, как обычно. Набив желудок, она вспомнила, что последний раз держала в руках расческу еще до потери рюкзака, испугалась и помчалась к тазу с водой, попыталась разглядеть себя. Почти ничего не получилось, все время через зыбкое отражение просвечивала медь на дне, но пару пятен на носу и подбородке Анна обнаружила. Пришлось торопливо умываться — холодной водой, без мыла, словно в каменном веке.

Вадим выслушал новость без особого энтузиазма, но спокойно, а вот Серебряного весть о походе к Дверям не обрадовала. Он разразился длинным и непонятным Анне монологом на каком-то чужом языке, бурно жестикулировал и вообще выглядел так, будто его сейчас расстреляют. Девушка косилась на то, как он размахивает руками перед носом у равнодушного Флейтиста и веселилась. К сожалению, было непонятно, по какому поводу владетель так распинается.

Потом Флейтист сказал пару коротких фраз, и Серебряный утихомирился так же быстро, как начал протестовать.

— А о чем вы говорили? — полюбопытствовала, подходя, Анна.

— Это неважно, — хором сказали Флейтист и Гьял-лиэ. Девушка рассмеялась, Вадим тоже улыбнулся: полуночники играли в заговорщиков.

— Впрочем, кое-что я переведу, — спустя несколько минут, добавил предводитель отряда. — Он сказал, что нельзя играть в шашки при помощи шахмат. А я ответил, что играть с людьми — значит, играть в шашки на поле для гольфа.

Девушка расхохоталась, тряся головой и всплескивая руками — метафора Флейтиста ее восхитила. Вадим тоже улыбался, хотя дальше улыбки дело не пошло. Один Серебряный не понимал, в чем дело и по привычке строил надменную физиономию, совершенно неуместную в данном конкретном случае. Когда Анна отсмеялась, Флейтист принялся объяснять технологию путешествия по Безвременью, и пришлось хорошенько напрягать мозги.

— Мы передвигались обычным, привычным вам, — он показал рукой на Вадима и Анну. — способом, то есть, ходили, бежали, лезли и так далее. Мы можем и дальше так поступать, но крепость расположена в горах, и это крайне неудобно и опасно. Есть и другой вариант, для этого мне понадобится помощь Вадима.

— Я готов, — пожал он плечами. — А что от меня требуется?

— Есть много способов упорядочивать и подчинять себе реальность, — пояснил Флейтист. — Музыка — далеко не худший.

— Я не понимаю… — Анна улыбнулась искреннему обалдению на лице Вадима — уж больно трогательно он выглядел со стороны.

— Как я успел заметить, Безвременье устроено совсем не так, как привычные нам миры. Здесь одной и той же точки можно достичь передвижением по плоскости, так, как мы уже двигались, и передвижением в глубину или высоту. Нет, я не имею в виду, что нужно залезть на вершину горы, — уточнил он, заметив гримаску на лице девушки. — Подняться или опуститься в глубину — это, скорее уж, означает приблизиться или отдалиться от границы с Полуночью. Я попробую взять нужное направление, и, возможно, мы окажемся не слишком далеко от цели. Впрочем, мне кажется, что я вас только больше запутал…

— Не без того, — кивнул Вадим. — И все-таки, что понадобится лично от меня?

— Музыка и восприимчивость, — улыбнулся Флейтист. — Не более того. Ты поймешь, когда мы начнем.

— Хорошо, договорились. А теперь объясни, почему мы не сделали этого раньше? — Анна оценила, что сходство образа мысли между ней и Вадимом никуда не исчезло, обрадовалась, хоть и не без иронии.

— Потому что раньше я не считал ситуацию действительно безнадежной. Потому что мне не приходило это в голову. Потому что раньше у тебя не было этой гитары, — показал Флейтист на стоявшее в углу черное чудовище, которое Анна старательно обходила кругами.

Теперь настала очередь Вадима пребывать в глубоких раздумьях, в то время, как все окружающие были оживлены и озабочены грядущим путешествием. Гитарист же застыл посредине зала, как вкопанный, с рукой, убирающей за ухо прядь волос — видимо, проникался тем, как именно придется искать освобождения. А может быть, Анна слишком хорошо о ненаглядном думала, и он с радостью взял бы в руки монстра, прикинувшегося гитарой… при одной мысли об инструменте у нее по коже пробегала стая откормленных мурашек.

— Попытайся поймать мелодию, — сказал Вадиму Флейтист, когда все встали в центре зала.

Анна стояла напротив Серебряного, оба музыканта — друг напротив друга, не обращая на остальных никакого внимания. Гьял-лиэ хмурился, но вслух никаких возражений не выражал, только ежился и передергивал плечами, как кот на росистой полянке. Девушка вообще не представляла, на что все будет похоже и чем кончится, а потому даже и не волновалась, только смеялась в глубине души над своим жадным нетерпением. Крепость ее угнетала, и она готова была куда угодно — «в деревню, в глушь, в Саратов, к тетке» — лишь бы прочь отсюда.

— Слушай, что я делаю, смотри внимательно, — проронил следующую фразу предводитель.

Он поднес к губам флейту, взял первую ноту. Несколько отрывистых звуков. Потом из них вдруг сложился кусочек мелодии, вовсе не похожей на то, что раньше слышала Анна. Так, должно быть, играли в каких-нибудь далеких странах, где ничего не знали о классической музыкальной гармонии, где брали инструменты в руки, чтобы подражать ветру и воде, огню и капели.

Вадим сосредоточенно слушал, держа на весу гитару. Лицо было напряженным и строгим, Анна любовалась обоими по очереди, такими непохожими, такими красивыми. Флейтист был силой — скалой, о которую разбивались волны, черным камнем, опорой, надежной и вечной; Вадим — движением, полетом, гибкостью клинка, который можно согнуть в кольцо, но он не утратит остроты и разогнется при первой возможности.

Постепенно из отдельных созвучий родилась мелодия. Чем более связной и четкой она делалась, тем сильнее Анне хотелось заткнуть уши или выбежать вон: звуки были чужими. Нереальными, невозможными — они заставляли вздрагивать и испытывать иррациональный страх. Анну удерживала на месте лишь одна мысль: нелепо бояться музыки. Потом девушка перевела глаза на стену за спиной Серебряного, и оказалось, что бояться давно пора — и не только музыки.

От крепости давно остались лишь туманные очертания, скорее, эскизы, сделанные серым мелом прямо на воздухе, чем что-то материальное. В этом тумане то и дело возникали силуэты каких-то тошнотворных страшилищ, горящие женщины, когтистые лапы, разрывающие кровоточащую плоть, и еще целый набор «готичных» ужасов. Анна брезгливо сморщила нос, посмотрела вниз — и тут лучше не было, они стояли на столь же зыбком, столь и стены, туманном полу, а под ним просвечивали крупные яркие звезды.