Игорь Волознев - Метагалактика 1995 № 1

Он смотрел на ее обольстительное тело.

— Я ужасно хочу тебя, — прошептал Бурковский.

Она привлекла его к себе, впилась в губы. Тела их и губы безраздельно слились. И сердца бились торопливо и жарко. И слышался сдавленный стон.

Сколько это длилось? Они не знали.

Корабль плыл в ночи. В неизвестность.

Над ним горел Южный крест.

…Анна лежала, откинувшись на подушку, глаза ее были дремотными, усталыми.

— Я думала, я сейчас умру… — сказала она. — Теперь ты мой… полностью…

Бурковский поцеловал ее в висок, мягко отодвинул прядь волос со лба.

16 августа, 3 час. 10 мин.

На палубе дежурили двое вахтенных, скучали, ожидали смену.

— Далеко теперя от нас Россия, — вздохнул бывший узник Скворцов. — Океан. Сплошной океан.

— Что по кандалам соскучился? — поинтересовался Ваня. — Ничего, успеется.

— Дурак ты, Ванек, — не обиделся Скворцов. — Чего хорохоришься? Сам ведь тоскуешь.

— Тоскую, — согласился Ваня. — А все ж таки, Тимофей Никанорович, не унывай сильно! Мы ведь тоже с тобой Россия. Нас куда хошь забрось, хошь в любую Африку — такие мы и останемся.

— Погодь, — прервал Ваню Скворцов. — Вроде шум… Стояла глубокая ночь, но звезды светили так, что казалось, булавку на палубе можно было отыскать.

Вахтенные увидели на корме Малинина и Анну. И сразу почувствовали неладное.

— Перестаньте! — Анна пыталась снять жесткую руку Малинина.

— Чего вам? — обернулся к подходящим вахтенным Малинин.

— Так ведь вахта… — пробормотал смущенно Ваня.

— Ступайте отдыхать! Считайте, я вас сменил. Скворцов подтолкнул Ваню, они повернулись и побрели прочь.

— От греха подальше, — тихо сказал Скворцов и добавил. — А у Малинина, у этого, губа не дура. Вот черт шебутной. По всему пьяный сильно. Не заметил?

— Не заметил, — буркнул Ваня. — И ты не заметил. Ну его к лешему! С ним действительно лучше не связываться…

— …Так как, Анна? — продолжал домогаться Малинин. — Чего молчишь, неужто не сговоримся? Я ж к тебе всей душой.

— Что вы глупости говорите? Вы же пьяны, Малинин!

— Смотри-ка! — заржал Малинин. — Чего ты кобенишься? Небось с этим Бурковским, с нашим капитанчиком, не была такой недотрогой!

— Негодяй! — Анна вырвалась.

— Стой, дура! — Малинин, громыхая сапогами, бросился за ней.

И столкнулся с Бурковским.

— Ты что? — Бурковский ухватил Малинина за плечи. — Сдурел?

— А как думал? — Малинин вывернулся, направил в грудь Бурковского пистолет. — Тебе все? И власть, и баба? Прочь с дороги! Пробью, как фанеру!

Внезапно лицо его перекосила мука боли. Малинин покачнулся, выронил оружие. Сделал неверный шаг к борту. Из его спины торчал нож… И рядом Анна — бледная, дрожащая от ужаса.

— Гады… — простонал Малинин, склонился над бортом. И рухнул в воду.

Все произошло быстро, неожиданно. Страшно.

Между мачтами, как всегда, как тысячи лет назад метался ветер, ничего не понимая в людях, не думая о них, мчался дальше в ночь…

— Что же теперь? — нарушила молчание Анна. Бурковский не ответил.

— Я испугалась… за тебя. В эту минуту он был, как зверь. Бурковский молчал.

— Я никого в жизни еще не любила. Пока не встретила тебя. Я это сделала ради нас!

— Ты это сделала ради себя, — Бурковский смотрел на ночной фосфоресцирующий океан и вдруг вздрогнул — за спиной его раздался выстрел.

И тут же — тяжелый всплеск.

Бурковский перегнулся за борт, в жутком смятении вглядывался в круги, расходящиеся по спокойной воде.

— Бог нам всем судья, Анна, — прошептал Бурковский.

По палубе тяжело бухали сапоги — бежали, спешили вахтенные.

— Что, господин капитан? Что, Стефан?

— Ничего, ребята. Отбой, — белое лицо Бурковского одеревенело.

25 августа. 12 час. 56 мин.

Бурковский вошел в свою каюту и увидел сидящего на койке Петю.

Рядом загадочно улыбался азиатский лекарь.

— Вот, Стефан… господин капитан. Я, кажется, живой, — Петя уперся обеими руками в койку, пытаясь встать.

1 сентября. 20 час. 08 мин.

— Земля! — оглашено кричал впередсмотрящий с мачты.

— Мадагаскар, — невозмутимо сообщил стоявший рядом с Бурковским индус.

2 сентября. 20 час. 47 мин.

Они вышли в долину, окруженную пологими холмами.

Свободные люди — белые, черные, желтые.

Кто-то от счастья, нахлынувшего безумного веселья начал напевать, прихлопывая, приплясывая. Люди входили в образовавшийся круг. Каждый пел и танцевал, как подсказывал ему голос далекой, навсегда потерянной Родины.

Но был этот праздник, обретенной очень долгожданной свободы.

А потом вспыхнул костер. И шло по кругу вино. И хлеб.

В разгар веселья кто-то тронул Бурковского за плечо, он поднял лицо и просиял:

— Каземир! Ты?

— Каземир, приземистый плотный человек в форме французской армии, поднес палец к губам и сделал знак следовать за ним.

Они поднялись на холм.

Они сидели на громадном валуне и все говорили, говорили…

Было что вспоминать…

Они верили и не верили, глядя друг на друга…

Встретиться!.. И где?.. В Африке!

Когда-то они, польские офицеры, сражались в одном полку. После разгрома русскими войсками варшавского восстания, судьба разбросала боевых друзей… Сегодня Каземир в составе польского отряда был на стороне французского императора.

Великий Наполеон гарантирует независимость Польши. Я и мои подчиненные охраняем берег французской колонии Мадагаскар от английского вторжения. Мы обязаны помогать Бонапарту, пока он не поставит британского льва и русского медведя на колени, — продолжал свой сбивчивый рассказ Каземир и неожиданно сменил тему. — Постой, кто эти люди. Что за сброд с тобой?

— Не будь так категоричен. Все не так просто.

— Хорошо, пошли к нашим, — встал с камня Каземир. — Объяснимся.

Они пошли к крепости, возвышавшейся на недалеком утесе. За ними тихо крался Петя. Он мало что понимал из разговора капитана с незнакомцем, но чувствовал нехорошее.

Он стоял в кустах возле освещенного окна, в котором, как в театре теней, двигались, что-то говорили возбужденные люди.

Внезапно чьи-то сильные руки схватили его за горло.

…Петя очутился в освещенном помещении. За столом сидели офицеры в незнакомой ему форме. Горел камин. Расхаживал черный дог. Подносил к губам шампанское капитан Стефан Бурковский.

— Отпустите мальчика, — приказал Бурковский. — Он в некотором роде мой спаситель.