Джулия Чернеда - Темная сила Вселенной

— Может быть, удастся незаметно сплавить его вместе с мусором? — предложил он.

Ни один из них даже не заикнулся о том, чтобы обратиться к службе безопасности станции или к блюстителям. У садд Сарка имелись на то свои причины, и главным образом глубоко укоренившееся нежелание вмешивать не-клановцев в дело, касающееся исключительно Клана. Это была не просто его выучка первого разведчика, это был инстинкт самосохранения. Вздумай он предать огласке внутренние дела Клана, реакция Совета неминуемо была бы крайне неодобрительной, а скорее всего, и враждебной.

Разумеется, существовало еще одно, весьма своеобразное затруднение — как Клан в целом и Совет в частности отреагирует на гибель своего члена, который уже считался мертвым? Луамер ди Сонда'ат был одним из тех, кого признали погибшим многие годы назад при взрыве лайнера «Дестариан» — вместе с Йихтором ди Караатом. В последний раз Барэк видел Луамера живым на первобытной планете Экренем, во владениях Йихтора, где тот вместе с другими своими сородичами скрывался от деспотического правления Совета. На этом скромном фундаменте Йихтор намеревался возвести собственную клановскую империю, но если то, что садд Сарк слышал о непомерном честолюбии Луамера, было правдой, вероятно, он с готовностью поддержал бы это начинание.

Так как же один из экренемских мятежников оказался на Плексис, в морозильнике Гвидо? Ответ прост: следил за Морганом. Зачем? Барэк ни на секунду не поверил, будто Сонда'ат явился просить человека убедить Сийру ди Сарк вступить в борьбу за контроль над Советом Клана. Чего он или тот, кого он представлял, надеялся достичь? Каждому клановцу было известно, что Сийра знать ничего не желала о своих сородичах, а с Советом все обстояло еще хуже. Барэк признавал, что у нее были на то все основания.

Скорее уж Луамер надеялся отыскать Сийру в каких-то своих целях. «Что ж, если все именно так, — с мрачным удовлетворением подумал садд Сарк, — это объясняет теперешнее состояние отступника».

— Мы на Плексис, Барэк. Все потоки мусора отслеживаются, — упрямо продолжал гнуть свое каресианин. — Такой метод пытались применить уже не раз. Я продолжаю утверждать, что мое предложение куда лучше.

Клановец знал: заботясь о том, чтобы найти надежный способ избавиться от неудобного трупа, Гвидо преследует одну-единственную простую цель, которая не имеет совершенно ничего общего ни с политикой, ни с душевным равновесием его работников.

Каресианин был готов пойти на все, чтобы защитить своего побратима, Моргана, от любой опасности. Включая и неприятные вопросы со стороны администрации станции.

Даже если Джейсон и впрямь — а садд Сарк именно так и думал — подбросил тело в кухню Гвидо, отстыковал свой корабль от станции, как следовало из документов, и смылся без единого предупреждения и объяснения, каресианин принял его выходку как должное, несмотря на свой всем известный крутой нрав. Вот что значит дружба.

Клановец вздохнул. Виновен Морган или нет, сейчас им надлежало решить более существенную проблему.

— Если мы поступим по-твоему, — неохотно выдавил он, подавив жестокий приступ тошноты и поклявшись себе, что больше никогда в жизни ни крошки в рот не возьмет в «Когте и Челюсти», — я хочу, чтобы ты пообещал мне, что Луамер ди Сонда'ат не попадет в меню для гуманоидов.

ГЛАВА 29

На свету, проникающем в окно — нечастый элемент в драпскской архитектуре, — порошок казался коричневым, с блестящими, почти золотыми вкраплениями. Я бы без сомнения приняла его за простой песок, если бы мне не объяснили ошибочность моих взглядов. Но реальность оказалась такой устрашающей, что я уже в третий раз тупо переспрашивала:

— Это из м'хира?

— Да, — горделиво ответил Левертап. — С Благовонного пути, который ты зовешь м'хиром. Как видишь, там тоже есть физическая материя.

Он был главным из скептиков, но поняла я это лишь по тому, что именно его голос пытался заставить меня поверить в эту идею, как и во множество других, столь же немыслимых. Остальные сидели молча, время от времени кивая хохолками, как будто соглашаясь с тем, что он говорил.

Я уставилась на крошечный флакончик. Я держу в руках частицу м'хира? Пожалуй, я изумилась бы меньше, вздумай драпски уверять меня, что во флаконе находится тот самый сон, который я видела прошлой ночью. Я раскрыла свой разум, но ответом мне была лишь знакомая чернота и хаос, притягательная энергия и предостерегающая безжизненность. К чему тут прикасаться?

К моему замешательству, драпски отреагировали на это маленькое исследование весьма бурно: дружно бросились к инструментам, уйму которых принесли в амфитеатр на подносах услужливые драпски с оранжевыми хохолками. Пожалуй, они все-таки были не просто разносчиками еды, как я решила чуть раньше, а скорее универсальными посыльными.

Я улыбнулась, однако улыбка моя отнюдь не была радостной. Вот тебе и хваленое господство Клана над м'хиром и уникальные способности, которые эта субстанция давала моему народу. Крохотные драпски обладали такими знаниями о м'хире и таким глубоким его пониманием, какие ни одному из наших ученых и не снились. И, судя по всему, владели технологией, которая способна была донести эти знания и до других.

Но знания знаниями, а они все-таки нуждались в том, чем владела я. Я села прямо и отложила флакон обратно в шкатулку вместе со всеми рассуждениями о том, что означает его содержимое. Чтобы осмыслить это, мне требовалось время, а я сомневалась, что мое осмысление сыграет какую-нибудь роль в том, что я так или иначе должна была попытаться сделать.

— Что ж, давай попробуем, Левертап, — сказала я и с гордостью отметила уверенность, прозвучавшую в собственном голосе, — пусть даже на самом деле я никакой уверенности не испытывала.

Снова последовала возня с инструментами и приспособлениями. Несколько хеериев суетились у длинной замысловатой консоли, появившейся из ровной стены, — я уже обратила внимание на эту особенность драпскских механизмов. Насколько я поняла, все это были различного рода устройства слежения, которые должны были помочь драпскам определить, достигла ли я успеха.

Однако все, что они оказались в состоянии рассказать о предстоящем мне испытании, основывалось на песенке, мелодия которой состояла из двух нот и имеющей настолько серьезное значение, что в каждом племени ее передавали из поколения в поколение. Теперь, прослушав ее несколько раз, отчего сие произведение не стало ни на йоту менее бессмысленным, я мурлыкала себе под нос:

На безмолвную планету

Драпски как-то набрели,

Пели драпски и играли,