Марина и Сергей Дяченко - «Если», 2000 № 07

Предложив мне сесть, Пельше пригласил в кабинет и тогдашнего заведующего отделом пропаганды ЦК. И я стал изливать перед ними мое возмущение:

— Партийные работники, даже секретари райкома политически абсолютно неграмотны. Они даже не читают Ленина, они его не знают!..

Заявление это никакой паники не вызвало. Секретарь сказал мне:

— Надо обращать больше внимания на проведение политзанятий в первичных организациях…

После чего я и откланялся, поняв, что эта проблема партию не волнует.

Именно в то время, в конце пятидесятых, я начал писать. Вероятно, потому что хотелось видеть какие-то результаты работы, а в райкоме их не было и быть не могло. К тому же меня назначили помощником секретаря, й по колхозам ездить я перестал, так что время появилось.

Но я все острее чувствовал, что занимаюсь не своим делом. Стал думать о том, чтобы куда-нибудь уйти. Полного удовлетворения не давало и то, что я снова поступил в университет — на сей раз на филологический факультет. Заочно, разумеется.

В те времена объявили набор в милицию людей с образованием: «для улучшения качественного состава». Во мне взыграло юридическое прошлое. И когда в райком пришел начальник райотдела, с которым я был на дружеской ноге, как и со всеми районными руководителями, я сказал ему:

— Поговори с хозяином, чтобы отпустил меня к тебе.

— А ты что — в самом деле пойдешь?

Он не мог поверить, что мне нужна не должность, а работа.

— Пойду.

Я пропустил его к секретарю. Вышел красный, как из парной.

— Ну?

Капитан махнул рукой:

— Еле ноги унес…

Позже досталось и мне. Однако вскоре, когда освободилось место прокурора района, сам же секретарь предложил мою кандидатуру. На этот раз не согласилась прокуратура республики: у них был свой кандидат, да и опыта у меня на самом деле было маловато. Хотя тот прокурор, с которым я работал раньше, на эту должность попал из вторых секретарей райкома.

Свалить по-хорошему никак не выходило.

Итак, выход из душевной неудовлетворенности почудился (наконец-то!) в литературной работе. Было мне тогда уже под тридцать.

То, что я тогда писал, не имело к фантастике никакого отношения. Начал я с вполне реалистических рассказов, для которых воспользовался наблюдениями, почерпнутыми в колхозах. Написал три рассказа, из которых один был сразу же опубликован в районной газете, выходившей на обоих языках, и потом перепечатан в нескольких других районах. Он оказался злободневным: в то время начали возвращаться из лагерей люди, участвовавшие в войне по другую сторону фронта — бывшие легионеры СС. Несколько позже рассказ был перепечатан в альманахе «Парус». Это издание, принадлежавшее русской секции Союза писателей Латвии, выходило два раза в год ничтожным по тем временам тиражом. Но для меня это было великим событием.

Другой рассказ, тоже на колхозную тему, несколько позже опубликовал рижский журнал «Звайгзне» — издание типа московского «Огонька». Третий нигде не пришелся ко двору — и слава Богу.

Писать реалистические рассказы мне вдруг расхотелось, и я принялся за юмор и сатиру. Мне почудилось, что к этой литературе у меня есть какие-то особые способности. Будучи идеологически выдержанным, жало своей сатиры я прежде всего обратил против враждебного нам капиталистического строя и его крупнейших представителей.

Незадолго до этого в Риге начал выходить новый журнал под названием «Дадзис» — чертополох или репейник. Он соответствовал московскому «Крокодилу». Туда я и отвез свой первый сатирический опус. Там прочитали, одобрили и попросили писать еще. С ходу написал второй рассказ. Он понравился еще больше. Я стал получать гонорары. В редакции журнала меня признали. Я начал сотрудничать там регулярно, все чаще переходя и на внутренние темы.

Редакция журнала была немногочисленной, и люди подобрались очень хорошие, с которыми хотелось дружить и работать. В отличие от райкома, где нравы требовали, мягко выражаясь, постоянно наблюдать друг за другом, не прощая ни малейших отклонений от принятых норм поведения. Мне хотелось работать так, как работали ребята в журнале: свободно, без формальностей и чинопочитания.

И однажды я сказал, как бы между прочим:

— Если у вас когда-нибудь освободится местечко — я бы с радостью…

Я был уверен, что такое вряд ли случится: из подобных редакций люди по доброй воле не уходят.

Время шло, я продолжал работать в райкоме. Ко мне уже относились серьезно, первый секретарь считал, что мне пора «расти». Его друг, возглавлявший Лиепайский горком партии, спросил, не хочу ли я пойти к нему третьим секретарем. Раньше я согласился бы, не задумываясь: продвигаться по службе мне казалось совершенно естественным. Но теперь я сказал лишь, что подумаю…

И вдруг мне позвонили из журнала:

— Есть место.

Я бросился к секретарю.

Он пытался меня отговорить. Однако ему было известно, что я пишу, да и почувствовал: на этот раз я настроен решительно. И он сдался.

— Ладно. Проводим как следует.

Проводили. На память вручили папку с серебряной плакеткой, с соответственной надписью.

Так закончилась моя райкомовская жизнь. Продолжалась она пять лет. Чему-то научила, но во многом разочаровала.

Но только ли меня? Мать, вернувшись после семнадцати лет отсутствия, и многие-многие ее товарищи — не узнали партии, в которой были восстановлены. В ее времена все были на «ты» даже с первым секретарем. Звали друг друга по имени. Все было, по ее словам, проще и свободнее. Теперь партийный аппарат сделался первостатейно бюрократическим. Секретаря именовали только по имени-отчеству. Никакого панибратства.

Мать не осудила меня за то, что я сошел с этой линии жизни.

Новая жизнь приняла меня не сразу.

В Риге у меня жилья не было, и на работу в редакцию я ездил из Елгавы на электричке. Приезжал — таково было расписание поездов — рано, за полчаса до начала официального рабочего дня. В редакции таким образом появлялся первым. Мне сразу же сказали, что это не обязательно: народ наш собирался не раньше двенадцати дня, так что утром делать было почти нечего. Но я еще долго упрямо продолжал являться рано поутру. Дело в том, что я еще не мог представить, что если работа начинается в девять, то прийти можно и к двенадцати. В райкоме опоздание на пять минут являлось уже ЧП. Об армии и не говорю.

Точно так же далеко не сразу стало обычным, что можно спорить с любым журнальным начальством: с ответственным секретарем, заместителем редактора и даже с самим главным. И никогда спор не прерывался классическим: «Я начальник — ты дурак».