Артем Колчанов - На чужом берегу (Круг - 2)

- Кто ты?

- Это же я, Нок.

- Нок? Значит, тебя не убили?

- Нет, ударили по голове, а очнулся уже тут, от холода. Они с меня всю одежду сорвали.

В этот момент я понял, что и на мне не было ни одной нитки. Я попытался сесть, но закружившаяся голова не позволила этого сделать.

- Кто здесь еще? - спросил я громче.

- Здесь все ребята из Лонкла, четырнадцать человек, - услышал я голос справа от себя.

Нок уже почти не дрожал, переохлаждение.

- Нужно всем собраться вместе, хоть както согреться.

- Тут перегородки, стальная сетка, не порвать.

- Я не вижу. Нок, посмотри, что у меня с глазами.

- Здесь темно, ничего не видно, - голос Нока слабел на глазах.

- Нок, ты замерзаешь.

- Ага, уже почти ничего не чувствую.

- Ложись рядом.

- Зачем.

- Попробую тебя согреть, не возражай.

- Но ведь ты же раненый.

- Я кому сказал.

Мальчишка попробовал подняться, но сведенные от холода мышцы ему не подчинились:

- Не могу.

Я с трудом перевернулся, приподнялся на локте искалеченной руки, а здоровой ухватил мальчишку за талию и потянул на себя, стараясь не уронить. Но на это у меня ушло столько сил, что я снова потерял сознание, но очевидно лишь на какое-то мгновение. Мальчишка весь был холодный, дыхание редкое и слабое, но, тем не менее, он был в сознании:

- Чувствую тепло, ты такой горячий, - едва слышно проговорил он, почему ты такой горячий?

- Ты не поймешь.

- Это болезнь?

- Нет, не бойся... Пробуй двигать руками и ногами.

Своей целой рукой я растирал мальчишке спину, но это не очень-то помогало. Почувствовав, что тепло выходит из меня, я еще раз сконцентрировался и усилием воли подстегнул свой обмен веществ так, чтобы поднять температуру тела выше нормы. Прошел наверно не один час, прежде чем Нок начал согреваться. А, согреваясь, он уснул. Я согревал его, а думал о Риве. И передо мной стояла картина падающей на снег фигурки, на спине у которой, на фоне светлой куртки, алели два пятна. Но я почему-то не мог поверить, что этого мальчишки, который стал для меня почти что родным, больше нет. Мне вспоминался Рив в Гэзде, беспомощный и покалеченный, Рив на "Игле", Рив в Лонкле, Рив смеющийся, Рив серьезный, Рив чем-то обеспокоенный. И снова картина, где он падает на снег.

Нок начал стонать во сне. Я перевернул его спиною к себе и прижал поплотнее. Он так и не проснулся, а только притянул к груди коленки, сворачиваясь клубочком. Я нашел его холодные ладони и сжал в своей. Сейчас, как я понимал, ситуация сложилась почти что безнадежная. Я искалечен, нахожусь неизвестно где, и все свои последние резервы расходую на то, чтобы не замерзнуть самому, и не дать замерзнуть мальчишке, с которым лишь немного знаком, и которого судьба свела со мною, когда мне тяжело, как никогда. Через какое-то время мне показалось, что стало теплее, ненамного, но вполне ощутимо. И, начисто лишенный ориентира по времени, я толи уснул, толи снова потерял сознание. Очнулся я снова от холода и оттого, что Нок, прижимаясь ко мне, часто всхлипывал.

- Нок, ты не спишь?

- Нет... Никто ребят не отвечает. Никто из ребят.

Я прислушался и не уловил даже малейшего намека на дыхание, кроме своего и Нока. Мне было тяжело осознать то, что все пленники, кроме нас, погибли от холода. Ведь для латян, с их замедленным обменом веществ, такой холод смертелен. Протянув руку, я дотянулся до сетки. Прочная упругая сталь, и не мне в таком состоянии пытаться ее порвать. Я до скрипа сжал зубы, и мне самому захотелось заплакать, по этим без всякой вины погибшим ребятам. Погибшим безо всякой борьбы и надежды на спасение. Но заплакать я не мог, сам не знаю почему. Не могу сказать, сколько прошло времени, оно в этом холоде и темноте казалось бесконечным, но наверно не меньше двух суток без каких бы то ни было перемен.

Окончилось это несильным толчком. Потом, через какое-то время послышался шум шагов и скрип металла. Потом появился свет, я увидел его через спекшиеся веки, и услышал голоса. Говорили двое. Один голос был грубый и надтреснутый, другой же визгливый и неприятно-режущий. Обладатель визгливого голоса говорил по вакски:

- И что же ты привез, полный груз мороженых трупов, когда было нужно всего лишь двух человек, а их-то вы и не нашли.

- Корабль не предназначен для такого холода...

- Молчать, это ты ни для чего не предназначен. Ты еще у меня отправишься перебирать дерьмо рабов.

Люди как раз проходили мимо нас, и я пошевелился, чтобы привлечь внимание.

- Эти двое живы, - сказал визгливый, - один обработанный.

- Там он был словно сам главный демон. Один уложил почти четыре полных отделения, в том числе половину отделения демонов. Он дрался даже с перебитыми ногами и был страшен, когда мы убили беловолосого мальчишку. Я подумал, что он вас заинтересует.

- Что за мальчишка в одной ячейке с ним?

- Они были вместе.

Нок в это время очнулся и приподнял голову, очевидно глядя на них, и его стала пробивать крупная дрожь.

- Возможно, это те самые.

- Но, повелитель...

- Молчать, ты со своими рыбьими мозгами вообще не способен думать.

Визгливый щелкнул пальцами, и я услышал еще шаги:

- Что прикажете, повелитель?

- Этих двоих привести в полный порядок, я сам с ними побеседую.

- За пару часов мы их подготовим.

- Я сказал, в полный порядок.

- Но ведь тогда пройдет много дней.

- Ради того, что я хочу, я могу и подождать. Если же они не те, я исполню им "Большое желание".

Эти люди ушли, а через пару минут я услышал лязг запоров. Потом чьи-то руки ухватили меня за подмышки и вытащили из этой клетки. Нок судорожно вцепился в меня и принялся кричать, когда его от меня отрывали. А я уже не находил в себе сил, чтобы пошевелиться. Нок все еще кричал, когда я почувствовал, как мне в плечо вонзается игла. В голове у меня послышался все нарастающий звон, и я потерял сознание, словно провалился в вязкую и плотную тьму, которая медленно, но неотвратимо поглощала меня. Последней промелькнувшей у меня мыслью было: "Это начало конца, звездолетчик, на этот раз ты попался окончательно".

Снова я очнулся уже спустя значительное время. И для меня начался самый настоящий кошмар наяву, который не стоило бы описывать, даже если можно было описать. Вакцы вылечили меня, но, одновременно с этим вживили устройство повиновения, тот самый диск. И они уже знали, кто я такой. Противостоять их допросам было практически невыносимо, но я держался благодаря подготовке звездолетчика и знанию того, что я не имею права ничего им рассказывать. Это продолжалось невыносимо долго, недели и месяцы, может быть даже не один год. Еще наверно меня спасало и то, что они не решались на крайние меры, я был нужен им живым и в своем уме.