Николай Шагурин - Эта свирепая Ева (Сборник)

…Да, Рун-Рин устал служить чужому богу. Эта усталость вызывала какую-то безнадежность, усиливаемую опасениями, что «ЛА-5», прежде всего, будет обращена на производство вооружений… (И атомную бомбу? Да, пожалуй, даже водородную…).

Рун-Рин чувствовал, что вокруг него образуется вакуум. Внезапно пропал его самый талантливый помощник — Биск де Рис. Как-то в компания инженеров он обмолвился: «Диктатор не более, чем Микки-Маус, возомнивший себя Наполеоном»…

Этого было достаточно, чтобы Рун-Рин и его коллеги никогда более не видели Биска.

Дюваль, по слухам, тайно эмигрировал. Однако Рун-Рин полагал, что искать его следует в застенках Ратапуаля.

И сам Рун-Рин интуитивно чувствовал над головой раскачивание Дамоклова меча.

Так в одно раннее, дождливое сентябрьское утро недалеко от дома, где проживал Хуссейн Мухаммед Исхак, остановился желтый спортивный «Ягуар» с заляпанным грязью номером. Из него вышел человек в пальто с поднятым воротником и нахлобученной на глаза шляпе. В руке он нес небольшой плоский чемоданчик, какие называются «атташе-кэйз», тай как такими обычно пользуются дипломаты.

Машину Рун-Рин одолжил у своего коллеги под предлогом, что его собственная неисправна.

Небольшой флигель помещался в глубине двора и принадлежал хозяину шикарного особняка, проводившему время на морском курорте.

Дверь флигелька открылась, и Рун-Рин оказался нос к носу с Хуссейном в его обычном пестром халате и зеленой чалме.

Рун-Рин приветствовал его условным знаком и словами «Либертасиа у демократида», что на микроландском диалекте означало «Свобода и демократия». Хуссейн отвечал тем же. Потом отступил на шаг, и на лице его отразилось нескрываемое волнение.

— Вовремя, друг! Ты знаешь, что тебе нужно немедля уходить?

Исмаилит показал ему объявление о розыске, доставленное ему рабочим типографии, работавшим в ночной смене.

— Утром эта бумага будет красоваться на всех стенах.

— Считай, что я уже ушел, — ответил Рун-Рин, помахивая чемоданчиком-портфелем.

— Рано пташечка запела, — бросил сквозь зубы исмаилит. Ты еще в когтях у тигра.

Он посмотрел на часы.

— Через два часа сюда явится гость. За это время ты должен перевоплотиться.

Хуссейн открыл дверь в соседнюю комнату и позвал:

— Месье Антуан!

Оттуда, как чертик из табакерки, бойко выскочил маленький смешной старичок. На седой его шевелюре был зачесан старомодный кок.

— Рекомендую тебе, Тило: месье Антуан Бидо, волшебник ножниц и парика, лучший и непревзойденный гример всех европейских театров.

Старичок поклонился и потряс коком, что, видимо, означало приветствие.

— Либертасио у демократида.

Месье Антуан посадил Рун-Рина и Хуссейна рядом и принялся внимательно изучать их лица в анфас и профиль, время от времени бормоча себе под нос:

— Так, так! Сходство налицо. Тре бьен! Смуглость почти одинаковая, только надобно усилить чуть-чуть… Носы, представьте, очень схожи, даже искусственной горбинки не нужно. Тре бьен! Шарман, — он хлопнул в ладоши и раскрыл принесенный с собой «докторский» саквояжик. — Задача проще, чем я думал.

Достав парикмахерский снаряд и несколько флаконов, он молниеносно наголо обрил голову Рун-Рина, затем протер голову, лицо и руки генерального конструктора жидкостью с характерным запахом йода, выкрасил брови в черный цвет и «срастил» их, наклеив кусочек шерсти. Затем лицо Рун-Рина украсили черные усы. Через полчаса рядом с Хуссейном сидела его неотличимо точная копия.

Во время этих процедур Рун-Рин не отрывал глаз от лица Хуссейна, который всегда в какой-то мере был загадкой для генерального конструктора. Сын индуса и цыганки, Хуссейн родился в Микроландии, куда отец его, резчик по дереву, эмигрировал с группой приверженцев Ага Хана после индусско-пакистанской резни 1947 г. В общине Хуссейн пользовался большим влиянием. Возможно, он был резидентом «живого бога» в этой стране. Возможно, возможно…

Но тот, кто сумел бы заглянуть в «тайное тайных» исмаилита, узнал бы, что в этом человеке не осталось ни капли того оголтелого фанатизма, которым отличаются последователи ислама. Под маской уличного предсказателя судеб, он по поручению Ага Хана много странствовал и видел, как исмаилитская верхушка — купцы, промышленники, банкиры, финансисты, судовладельцы-нещадно эксплуатируют исмаилитские низы: крестьян, ремесленников, рабочих, простой трудовой люд, своими мозолистыми руками наполняющий их сейфы. Он уже давно не верил ни в аллаха, ни в пророка Мухаммеда, ни даже в его зятя Али, который у части исмаилитов котируется порой выше Мухаммеда.

Это был революционер по призванию, один из лучших боевиков подпольной организации «Свобода и демократия». Последнее время его боевая группа готовила покушение на Фуркаля и столпов его режима.

— А глаза? — спохватился Рун-Рин.

— И это предусмотрено, месье. — Бидо открыл коробочку и покопался в ней, выбирая контактные линзы, Рун-Рин стал обладателем черных, как маслины, глаз.

— Вы, я вижу, виртоуз своего дела! — заметил он.

— То же самое сказал Томмазо Сальвини, когда я в «Ла Скала» гримировал его для роли Отелло.

— Так сколько же вам лет? — изумленно спросил

Рун-Рин, вспомнив, что великий актер скончался уже лет шестьдесят назад.

Маэстро, склонив голову набок, любовался своей работой.

— Можете представить себе, сколько времени я служу Мельпомене, если будучи уже в зрелом возрасте участвовал в штурме Бастилии, — скромно сказал месье Бидо.

И, очень довольный своей остротой, долго смеялся старческим дробным смешком.

— Довольно шуток, — сурово сказал Хуссейн. — Тило, переодевайся.

Он принес комплект одеяния, точно такого же, какое было на нем самом, и показал Рун-Рину, как повязывать чалму. Вот-вот появится тот, кого я жду.

— Давай попрощаемся, Хуссейн, — сказал Рун-Рин.

Они сердечно обнялись.

— Из Бомбея ты направишься в Карачи, — напомнил Хуссейн. — Явишься по адресу, который я тебе дал, и получишь новые документы на имя австралийского скотопромышленника. Там же отдашь охранную грамоту и паспорт. Все будет незамедлительно доставлено мне. Я поеду поездом через другой пограничный пункт. Пароль: «Я из Магриба». Отзыв: «А я ваш земляк».

— Помню. Приложи все усилия, чтобы устроить Фуркалю этот заем. И пусть дело идет своим чередом. Все остальное я беру на себя. Встретимся в лучшие.времена.

— Ну, все, — сказал Хуссейн. — В случае непредвиденных обстоятельств — вот.

Он приподнял висевший на гвоздике плащ и показал спрятанный под ним бесшумный автомат.