Джеймс Типтри-мл. - «Если», 2000 № 08

Е. Харитонов: По-моему, в гораздо большей степени страдает «ниочемизмом» так называемая проза основного потока. Авторы толстых журналов сегодня увлечены стилистическими экспериментами и нисколько не заботятся о содержательной стороне своих сочинений. И нужно говорить о кризисе современной российской литературы вообще. Возьмите последние наиболее заметные книги, ту же «Свободу» Михаила Бутова…

А. Столяров: Типичный роман ни о чем.

Е. Харитонов: Однако Букера получил!

Е. Лукин: Огромный соблазн выйти на более высокий уровень. Может быть, речь идет не о пустоте в фантастике, не о пустоте так называемой «большой литературы», а о пустоте исторического периода?

А. Столяров: Конечно. Ведь мы живем в безвременье. Мы живем в историческом периоде, который не имеет содержания. Одна эпоха со своими координатами — нравственными, культурными, мировоззренческими — закончилась. Неважно, какая это была эпоха — плохая или хорошая. Она завершена. А новая эпоха еще не началась. Такие периоды известны в истории. Это межвременная пустота, когда начинка эпохи отсутствует, когда нет идеала, когда невозможно отличить плохое от хорошего, истинное от ложного, добро от зла. Не с чем сравнивать. И как следствие — отсутствие содержания в литературе.

О. Дивов: Этот тезис очень хорошо подтверждается тем, что авторы самых разных возрастных категорий в 1999 году вдруг выпустили книги, в которых используются какие-то старые их наработки. Клонируются персонажи, сюжетные ходы. Не думаю, чтобы каждому было уже нечего сказать, но какой-то процесс явно идет. И такое впечатление, что он вызван внешними причинами.

А. Столяров: Фантастика растворяет в себе авторов. Любой маленький мир с жесткими законами — а у фантастики очень жесткие законы! — переваривает внутри себя тех, кто в нем живет. И постепенно авторы становятся похожими друг на друга. Типичный пример — Дяченко, которые начинали с резко индивидуального «Шрама», а теперь напоминают всех остальных.

С. Синякин: Все исходят из предпосылки, что «поэт в России — больше чем поэт». А происходит некая смена ориентиров. Разрушился один мир, нарождается другой. И очень трудно нащупать сейчас ту нить, которая будет тебя вести. Мы начали с того, что «социалка» вторгается в произведения. Да ведь это естественно. Если мы пишем, значит, мы пишем о человеке, а человек живет в мире. Живет и соприкасается с этим миром множеством точек. Некоторые точки болезненны. Но если ты сел писать, ты обязан их затронуть…

Е. Лукин: Я хотел задать вопрос Андрею Столярову. Верно ли я понял, что главным признаком безвременья является отсутствие положительного идеала?

А. Столяров: Отсутствие идеала вообще — неважно, положительного или отрицательного. У фашизма тоже был свой идеал…

Е. Лукин: Мне очень важно было задать этот вопрос и получить ответ. Допустим, я живу в матерно окрашенном мире. Вокруг меня постоянно звучит ненормативная лексика. А обязанность литературы — отражать этот мир. То есть я вроде бы должен материться в своих текстах. Но мне не хочется. Я, честно сказать, хорошо зная мат, его не люблю. Вот и приходится изощряться, искать какие-то обороты. Аналогично с «социалкой». От нее не уйдешь, как от того же мата. А что касается безвременья… Все-таки Тютчев мудро сказал: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Может быть, то отсутствие идеалов, то неустойчивое равновесие, в котором мы находимся, это не только бедствие, но и возможность один разок незашоренно взглянуть на мир? Да, наверное, взгляд получится циничным. Да, наверное, он не понравится читателю. И все-таки нужно поступить по-сократовски — сказать себе: «Я знаю, что ничего не знаю», — и посмотреть, что действительно вокруг происходит.

А. Ройфе: Возникает вопрос. Безвременье предшествует какому-то новому историческому этапу. И его основы, его идеал формулируются как раз в этот период. Так разве у писателя, который может обратиться к широкой аудитории, не возникает соблазна поучаствовать в составлении подобного идеала? И потом, что такое безвременье? Что, по большому счету, изменилось? Разве в безвременье убивать стало хорошо, грабить стало хорошо? Нет же! В этом плане никакого безвременья нет.

Е. Лукин: Ну, как же! Убивать стало хорошо! И грабить — хорошо! Ты же от этого богаче станешь!.. Нет, мораль «поехала». Еще с Приднестровья меня больше всего волнует именно это.

С. Синякин: В литературе есть еще один интересный момент. Когда возникает проблема, один добросовестно сидит и ломает голову, как ее решить. А другой дает герою пистолет, и все! Проблема решена.

М. Дяченко: А вот интересно: когда! мы обращаемся к так называемой «социальщине», мы, условно говоря, жертвы или борцы? Вот я своим студентам в театральном институте говорю: ты не страдай, ты преодолевай. Не играй чувство, а играй, как ты его преодолеваешь. Так вот, автор оказывается зеркалом, мягким воском, лепешкой под прессом или пытается активно на что-то воздействовать?

Е. Лукин: На что воздействовать?

М. Дяченко: На себя хотя бы.

С. Дяченко: Разрешите мне сказать два слова. У нас был поставлен острый эксперимент. Вы знаете Марину, она романтик, а я вот как раз этот самый «социальщик». Такой мне выпал жизненный путь, да и по образованию я психиатр… Наш последний роман «Армагеддом» — это чистая социальная фантастика. В результате Марина выдохлась на нем, прокляла все на свете и сказала: больше никакой «социальщины»! И сейчас у нас в планах сплошная фэнтези, даже какой-то ренессанс намечается наших прежних тем.

М. Дяченко: А вот пока не получается ренессанс.

С. Дяченко: И вот еще что. Почему все присутствующие заладили: мы живем в эпоху безвременья, все плохо… Да ничего подобного! Наступила весна, мы приехали на Форум фантастики в Москву. Какой прекрасный город! Это же объективная реальность. Другой жизни у нас нет. И жизнь эта прекрасна. Не только благодаря Марине, а вообще благодаря существованию простых человеческих радостей. Вот у Славы Гончарова родилась дочка… Я категорически не согласен с тем, что сегодня нельзя сочинить светлый роман о любви. Не то что можно, а должно! Вот давай с тобой, Марина, напишем такой роман, докажем скептикам, что это реально.

С. Синякин: Ты знаешь, светлый роман о любви можно написать и на фоне фашистского государства. От этого он будет только интереснее! Но социальная атмосфера у тебя выйдет страшная, жуткая.