Октавиан Стампас - Семь свитков из Рас Альхага или Энциклопедия заговоров (Тамплиеры - 6)

Я пересек его путь, схватил за правую руку и концом малого Зуба несильно ткнул в бок, чтобы в случае схватки на кинжалах сразу докончить кровавое дело.

Капюшон свалился с его головы, повиснув сзади на ассасинском жале, и в то же мгновение дверь таверны приоткрылась, пропуская во тьму луч света, который едва ли мог рассеять мировой мрак, зато озарил лицо моей жертвы.

У меня подкосились колени, а сердце едва не выскочило из горла наружу! Передо мной из последних сил держался на ногах не кто иной как сам Тибальдо Сентилья! Рот его был приоткрыт, и с губы свисал темный сгусток слюны.

Он, уже смутно воспринимая происходящее, повел головой из стороны в сторону и, заметив меня рядом с собой, остановил на мне гаснущий взор.

- А это ты, брат, - с трудом выдавил он из себя слова, которые поразили меня до глубины души, подобно кинжалу не стальному, но духовному. - Что-то сильно жжет там, сзади. Посмотри.

Еще на несколько мгновений помедлил я с ответом, и более ответ не потребовался. Силы оставили флорентийца, и он стал валиться наземь. Выронив кинжал, я подхватил Сентилью и уложил на бок. Дыхание его стало шумным и частым, что свидетельствовало о близком конце.

Укладывая его руки, я вдруг обнаружил свое оправдание: он все еще крепко сжимал тонкий и длинный стилет, вещь, не слишком потребную для прогулки в конюшню.

Едва я подумал про конюшню, как двери ее распахнулись, и наружу, сильно пригнувшись, выехал всадник, которого я, разумеется, принял за рыцаря Эда. Прямо во дворе он пришпорил коня, и тот, громко застучав по камням подковами, поскакал прочь.

Сразу вслед за тем широко распахнулись двери гостиницы, и свет хлынул во двор, тут же выдав меня дюжинам глаз. Постояльцы и, должно быть, хозяева взбудораженной толпой протискивались в двери, мешая друг другу и ругаясь. Я услышал крик на итальянском:

- Воры! Уводят коней!

Оставаться здесь хотя бы еще на один вздох казалось теперь непозволительным безрассудством.

- Прости, брат! - коротко шепнул я флорентийцу, даже не задумываясь, почему называю истинного убийцу так же, как назвал меня он, и, вскочив на ноги, полетел в темноту, вслед за конем.

- Убийцы! Убийцы! Хватайте убийц! - догнал меня еще один истошный крик, прибавивший мне сил и рвения.

Я припустил, не разбирая никаких дорожек, куда глаза глядят, хотя и глаза не могли мне подсказать никакого пути посреди черной трапезундской ночи.

Надо признать, что исподнее, которое носят греки, гораздо более пригодно для ночного бегства по камням и колючим кустам, нежели узкие европейские одежды. Я порядочно исцарапался, цепляясь за шипы и ветки, и кое-где прорвал штаны и тунику насквозь, но, однако, вовсе не страдал от пота или тесноты в самых заветных местах тела.

Преодолев изрядное расстояние, я решил перевести дух и оглядеться по сторонам.

Увиденное трезвым взором - а к тому времени я уже совсем протрезвел, вовсе не обрадовало: следом за мной двигался широким полукольцом многочисленный рой огромных светляков. То была ночная охота с факелами. Крики "Убийцы! Хватайте убийц! Собирайтесь все, мы ловим убийц!" доносились со стороны постоялого двора, и от моря и, наконец, как мне почудилось, отовсюду. Эти крики как бы зажигали своими звуками все новые и новые факелы. Действительно, уже и со стороны моря текло в мою сторону, рассыпаясь ярким ожерельем, скопление огней.

Я еще раз огляделся и понял, что, несмотря на ночь и кажущуюся легкость спасения, дела мои совсем плохи. Видно, что местные жители уже имели опыт подобной охоты и знали, что преступник, конечно же, будет стремиться прочь от города, и потому вернее всего - загнать его к подножию крутых скал, которые возвышались как раз в той стороне, где жгучие светляки еще не затевали своей мстительной пляски. Там, у этих скал, преступнику оставалось либо переломать себе кости на остром крошеве у самого подножия, либо сорваться с высоты - ибо сама ночь несомненно заставит беглеца сделать одно неверное движение, - либо сдаться на гнев или милость преследователей.

"Вот бы узнать, что бы сделала на моем месте Черная Молния?", - подумал я и вовсе не кстати вспомнил ее прекрасные тонкие пальцы и даже поймал себя на том, что тянусь губами во тьму.

В это время меня подхватил, словно таинственный теплый поток небесной силы, мерный колокольный звон, доносившейся из горного мрака, и вскоре я увидел еще одну череду огней, очень ярких и величественных. Подобно золотой реке, освещая торжественную и неторопливую процессию, те огни плыли от гор в сторону городских стен. Суета же тех огоньков, что служили моим преследователям, показалась мне теперь несуразной сутолокой мелких природных духов в сравнении с величавым шествием ангелов.

Я догадался, что вижу ту же самую процессию, которую мы заметили еще с рыцарем Эдом, когда спускались к столице с гор, и теперь эта процессия направлялась от монастыря обратно к городским воротам.

И тут мне пришло в голову, что самой хитроумной уловкой будет затеряться прямо в этой процессии и вместе с ней проникнуть в город, откуда уж наутро поискать какой-нибудь более подходящий выход из беды.

"Да, - утвердил я свою мысль. - Они будут искать меня где угодно, только не в городе".

Так, набравшись бодрости и решимости, я помчался навстречу ангельским огням.

Шустрым зверьком я дважды пересекал широкую и ровную дорогу, по которой шествие двигалось к городу, пока не подобрал себе между камней подходящее местечко, где и притаился в ожидании.

Окруженная золотым ореолом, что пронизывал и радостно оживлял ночной сумрак, деревья и камни не менее, чем на двадцать шагов по сторонам от дороги, приближалась ко мне та процессия, и сердце мое билось все чаще при виде этого необыкновенно красивого зрелища. Многоголосый хор, певший незнакомые мне божественные гимны, казалось, вздымался к звездным небесам и все сильнее заглушал растекавшийся по округе колокольный звон.

Впереди процессии ровным и неторопливым шагом двигался отряд могучих воинов в сверкавших золотом доспехах и шлемах, и высокие их копья поблескивали наконечниками, выкованными из того же драгоценного металла. Копья плотно окружали еще более высокое древко с хоругвью, на которой был запечатлен лик Иисуса Христа. Та хоругвь осеняла самую сердцевину отряда: там, словно в священной чаше с алым вином, светился императорский пурпур. Молодой цезарь Трапезунда вместе со своей супругой двигались к городу пешком, ступая по грешной земле, как простые смертные.

Вслед за отрядом императорского телохранения, облаченные в золото и серебро, ступали тяжелым шагом иерархи Церкви и Дворца. Они прошествовали надо мной, подобно сонму архангелов. А за ними потянулась долгая вереница монахов-черноризцев, своими огнями разгонявших мрак ночной, а пением - мрак душевный. В отличие от воинов и всевидящих иерархов, взоры монахов были устремлены в глубины духа, и потому я смело позволил себе приподнять над камнями голову и оглядеться.