Циклы "Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

мощным вентилятором. Белые шарики снова показались в стороне, теперь они приближались, первый становился все больше, и вот уже стало можно разглядеть, что он подобен планете - поверхность его была смутна, точно покрыта облаками, но под ними проглядывал какой-то четкий, не меняющийся рисунок - а потом все вдруг кончилось, и экран засветился равнодушно. Снова звякнул звонок. Луговой откинулся в изнеможении. Потолок рубки был слабо освещен, ничто не изменилось, ничто не говорило о том, что штурман только что галлюцинировал. Он посидел несколько минут, не зная, что и предпринять; наконец, включил повторение. Сначала он ничего не понял: на экране целовались, наискось шли титры. Это был, очевидно, новый, вставленный им кристалл, запись обычного фильма, - но откуда же взялось все, что было только что? Луговой озадаченно потер затылок, потом вскочил и склонился над боковой панелью. Там едва заметно светилась зеленая лампочка, и это означало, что только что сделана запись. Записывались автоматически все передачи извне, на прием которых система связи переключалась без участия человека, едва лишь антенна улавливала сигнал и останавливала свое вращение. Луговой взглянул на индикатор антенны: да, направление было установлено. Но тонкая светящаяся линия указывала не туда, где можно было найти в пространстве слабое пятнышко Галактики, и не в ту сторону, где находилась М-31 - туманность Андромеды. Линия указывала в никуда, в ничто, в пустоту.

Луговой помедлил. Ему хотелось включить сделанную аппаратом запись - если он ее сделал, - но страшно было вновь увидеть спирали и услышать звуки, и еще страшнее - не увидеть ничего. Потому что шизофрения была вероятнее, чем прием извне в межгалактическом пространстве.

Штурман подошел к двери и распахнул ее. В коридоре был полный свет, невозмутимая белизна и покой, как в больнице. Луговой возвратился к пульту, снова уселся, закрыл лицо ладонями - было страшно и безнадежно.

И все же он попытался анализировать. Если это не бред, и изображение действительно принято, то кто-то его отправил. Отправил из пустоты? Но что мы знаем о пустоте? Назвать еще не значит постичь.

Ему не хотелось покидать рубку и нужно было спросить совета. По унифону он вызвал физика. Карачаров ответил не сразу: спал или предавался невеселым размышлениям.

- Скажите, доктор... Пространство проводит волны...

- А вы в этом сомневаетесь? - сердито спросил Карачаров. - Кто это?

- А может ли оно отражать их?

- Гм, - уже по-другому буркнул физик. - Какое пространство вы имеете в виду?

- Ну, хотя бы вот это - наше...

- В зависимости от того, что оно содержит. Каково состояние вещества - если оно есть, каков рельеф пространства, его локальные и общие искривления - они, как вы знаете, могут существовать и в удалении от больших масс вещества и порождаются взаимодействиями с иными пространствами, или...

- Значит, могут?

- В принципе, да. А зачем...

Луговой выключил аппарат. Значит, сигнал, вернее всего, исходил все-таки от одной из двух огромных галактик. В пространстве он изменил направление. Сигналы наверняка повторяются; это значит, что, слушая эти галактики, Луговой может рано или поздно наткнуться на прямую, а не отраженную передачу, и, установив истинное направление, попытаться наладить связь. На мощность своих передатчиков он не рассчитывал, но у тех, кто отправляет сигналы на такое расстояние, приемные устройства по параметрам вряд ли уступают передающим. Снова стало можно на что-то надеяться...

Лишь теперь его охватила радость, и он стал понимать, что же произошло и какое значение это может иметь для их будущего, для их судьбы... Он уже взялся было за унифон, чтобы доложить о случившемся капитану, как привык делать всегда, а потом рассказать и Нареву, чтобы тот порадовал пассажиров. Но через мгновение медленно опустил руку, так никого и не вызвав.

Дело было нe в том, что Нарев предал его; этого Луговой не забывал, но сейчас ему на ум пришло другое. Столько уже было надежд, столько попыток улучшить свое положение - и все они кончались ничем, и после каждого провала все глубже становилось разочарование, все труднее было бороться с наступающей депрессией. Пассажира нуждались в чем-то, что можно было бы осуществить сейчас, сегодня. Если этого нет - лучше вовсе не будоражить их воображение.

А что может сказать им он, штурман? Что - обещать? Что, возможно, когда-нибудь - через день, год или много лет - ему повезет, и он установит направление, а затем - опять-таки "может быть"...

Пока об этом знает он один - не знает никто.

Нет, он не станет докладывать. Будет искать. Искать и ждать.

Луговой просидел часа три, глядя на пустой экран. Потом подумал: поиск ведь ведется автоматически, стоит антеннам уловить сигнал - и устройства сразу же начнут показ, чем бы ни был занят в это время аппарат.

Помедлив, он снова включил кристалл. Люди поцеловались, поползли титры - началась обычная картина.

Глава четырнадцатая

Еремеев был теперь занят одним: он искал, настойчиво и систематически. И сегодня, заказав свои диетические блюда и позавтракав, он прошел по коридору, отворил выпуклую дверь осевой шахты и ступил на винтовую лестницу уверенно, как человек, который делает это не впервые. В шахте, как всегда, было темновато, но Еремеев светил себе фонариком.

Он остановился на площадке, где над дверью слабо мерцала цифра "8". Это был восьмой ярус трюмных палуб.

Войдя в трюм и ощутив обычный, холодный запах безлюдья, Еремеев повесил фонарик на крючок, пошарил по переборке и включил свет.

Здесь стояли контейнеры с грузами, адресованными на Землю и так и не достигшими ее - с грузами бесполезными, никому более не нужными и оставшимися здесь потому, что они не мешали и девать их все равно было некуда. Расчаленные тросами и амортизаторами контейнеры стояли, готовые путешествовать бесконечно. Находившиеся в них сложнейшие машины - в основном вычислительную технику и другие хитроумные устройства, изготовленные из дорогостоящих материалов - нельзя было просто выбрасывать, их транспортировка и ремонт обходились дешевле, чем изготовление новых, а тончайшая работа эта была возможна только на Земле.

Еремеев прошел узким проходом между рядами контейнеров. К каждому он прикасался рукой, как бы пересчитывая их. На шестом он остановился, нагнулся. Когда он выпрямился, в руке его был плазменный резак с длинным проводом. Еремеев вернулся к двери, чтобы включить инструмент в