Дмитрий Нечай - Повести и рассказы

Воздух в парке был чист и свеж, и уставшие от сигаретного угара легкие, казалось, расправились, как крылья, ловя каждую молекулу утреннего аромата.

Старик был среднего роста, суховат, одет хорошо и аккуратно. По одежде нельзя было судить, при деньгах он или нет. Так одеваются и те, кто, имея деньги, не делают из одежды культа, и те, кому внешний вид не безразличен, но на дорогие и модные вещи денег не хватает. Лицо его было непохоже на лица "кухаркиных детей", как называют разного рода выходцев, пробивающихся где только можно и как только можно. Внешняя строгость и правильность черт его лица, его взгляд свидетельствовали о бесспорном наличии неплохого генофонда. Старик заметил, что его рассматривают, но, нисколько не смутившись, продолжал спокойно сидеть в прежней позе.

Я испытал странное чувство: как будто мне хотелось о чем-то его спросить, но вопрос, возникая в абстрактной форме, не формулировался в конкретные фразы, и поэтому задать его я был не в состоянии. Промучившись над этим какое-то время, но не утратив энтузиазма, решил не торопиться и подождать, пока мысль оформится четко, а пока прекратить таращиться на старика. Но едва я перевалился с правого бока на спину и откинул голову, с блаженством закрыв глаза, старик шевельнулся, и через мгновение раздался его ровный и спокойный голос.

-- Вы, наверняка, провели вчера бурный вечерок, молодой человек. Но как бы там ни было, не стоит все же ночевать на улице, да еще в таком состоянии.

Я повернул к нему голову, и на лице моем он прочел немой вопрос.

-- Понимаю, я и не собирался заниматься нравоучением, но мне странно, что никто из ваших друзей, ведь вы были не одни, не доставил вас хотя бы к себе домой. Особенно это странно потому, что деньги у вас, и у них, наверняка, есть.

Я автоматически хлопнул себя по внутреннему карману, где лежал мой бумажник: он был на месте. Старик усмехнулся:

-- Уж не подумали ли вы, что я претендую на ваш кошелек? Ни в коем случае не претендую. Просто мне кажется, что эти ваши так называемые друзья относятся к вам, мягко говоря, наплевательски и потребительски, впрочем, как и вы к ним. И, несмотря на то, что есть у в вас нечто вас единящее, в глубине души вы друг другу так же безразличны, как незнакомые люди.

Он поправил пиджак и сел ровнее.

-- Не понимаю, о чем вы говорите, -- начал я, совершенно себя не контролируя, -- как вы можете судить обо мне и о моих друзьях не зная нас вовсе, рассуждать о нашей состоятельности, взаимоотношениях и прочем?

Старик вновь взглянул на меня. На этот раз взгляд его был пристальным и пронизывающим, он словно лучами рентгена исследовал меня с головы до ног.

-- Нет ничего сложного в моих догадках, молодой человек. Вы слишком дорого и вызывающе одеты, а ваши друзья, скорей всего, подобны вам. О том, как гуляют такие люди, я знаю прекрасно, словом, ничего загадочного, -- один лишь жизненный опыт, не более. А то, что вы напились до чертиков, а они забыли о вас, вследствие чего вы забрели сюда и здесь остались, так достаточно элементарной логики, чтобы судить о ваших взаимоотношениях. Деньги потратили, все повеселились, а завтра, то есть, уже сегодня, они скажут, что все были такие же, как вы, и поэтому так получилось. Вы их мгновенно простите и будете, между прочим, абсолютно не правы.

-- Почему же? -- вяло поинтересовался я. В глубине души я знал, что он прав, но какое-то тупое упрямство заставляло меня отстаивать несуществующую честь моих приятелей.

-- Да потому, что вы, по сути, одиноки, как, наверное, многие из нас, независимо от возраста, пола и социального положения. Но отнюдь не многие способны переносить это душевное одиночество, когда в целом мире нет никого, способного до конца тебя понять. Заметьте, не разделить с вами беду или радость, а именно понять. Отсюда и ваше стремление к самообману, вы закрываете глаза на подлости друзей, стараетесь не замечать в них ничего плохого, а, с другой стороны, излишне концентрируете внимание на их довольно малочисленных хороших поступках или на взглядах, в которых вы с ними сходитесь. Но когда наступает момент проявления объективного отношения друг к другу, вся гадость выплывает наверх, и кто-то, кто испытывал особо сильные иллюзии, ночует в беспамятстве на лавке. Ну, а кто заблуждался в меньшей степени, тот, конечно, дома, -- он ехидно хихикнул.

Я, как ни странно, нисколько на него не обиделся. Я подумал, что старик зрит в корень не столько потому, что он тонкий психолог или какой-нибудь телепат, скорее, оттого, что ситуация и вправду была слишком жизненная и до предела простая, и при наличии здравого смысла разгадать ее было делом элементарным.

Однако, четкий ход его мыслей и безошибочность его предположений заинтересовали меня, и я, никуда в тот день не торопясь, решил уделить старику какое-то время. Я подумал о некоторых темах, интересующих меня, и на которые можно было бы попытаться разговорить его. Мне кажется, что я надеялся с его помощью по новому взглянуть на те проблемы, к которым у меня еще не сформировалось однозначное и стойкое отношение.

Тем временем старик продолжал:

-- Ну, да к черту ваших приятелей, это дело и без того ясное. Меня гораздо больше интересуют отдельные индивиды, нежели их совокупность. Поскольку вам значительно полегчало и вы, как я вижу, никуда не спешите, я позволю себе задать вам несколько вопросов. Разумеется, вы можете не отвечать на них, если не захотите.

Я, думая о своем, был застигнут врасплох таким оборотом событий.

-- Отчего же, я, пожалуй отвечу. Давно известно, что люди с большей откровенностью общаются с совершенно посторонними, нежели с хорошими знакомыми.

Старик демонстративно похлопал в ладоши.

-- Браво, молодой человек! Подобные мысли свидетельствуют о наличии ума, что не слишком часто встречается у современной молодежи. Мне начинает нравится наш диалог. Итак, если я не ошибся, вы вполне состоятельны. Меня не интересует, каким образом вы "состоялись", меня интересует сам факт.

Я подтвердил его предположение.

Он в раздумье покачал головой. Его лицо выражало нерешительность, казалось, он сомневается, стоит ли говорить... Но вот он начал:

-- Как жаль, что в нашей благословенной державе, и вам это, наверняка, известно не хуже, чем мне, на протяжении всей ее истории нельзя было законно заработать деньги. Я имею в виду деньги, полученные за честный труд. Их можно было украсть, получить в результате махинаций, как угодно, но только не заработать. Само слово "работа" всегда ассоциировалось с нищетой и жалкими грошами, а труд человека при любых политических системах фактически презирался, иногда завуалировано, иногда явно. Но я отвлекся, -- спохватился он. -- Вот вы, не скажу богаты, но состоятельны. Этого достаточно для того, чтобы просто не думать о том, чем жить завтра, не в буквальном смысле завтра.