Уильям Бартон - Бунт обреченных

Но когда я вернулся в комнату и захотел лечь спать, то содрал со стены картину обнаженной танцовщицы и порвал ее на мелкие кусочки. Затем раздавил ее аппетитные выпуклости каблуками ботинок. В доме жило много народу: Лэнк, Оддни, мать, отец, но никто не заинтересовался шумом, доносившимся из моей комнаты.

Еще один день я провел в одиночестве, блуждая по окрестностям, скрываясь от суда людского и от глаз родных, словно отверженный преступник, последний изгой. Я кружил вокруг лесов Карборро, мимо темных дверей Каррмилла, мимо негоревшего знака «Дэвис» и в конце концов остановился у дверей дома Алике, освещенного лишь светом безжизненных звезд.

Сквозь окне гостиной пробивался слабый свет, но я не решился заглянуть внутрь. Я не мог себе представить, что она лежит в постели и мастурбирует или сидит около старинного телефонного аппарата, ожидая моего звонка.

На одно мгновение мне показалось, что ее уже нет в живых.

Да, настало время попрощаться.

Я постучал. В ответ не раздалось ни звука, затем послышались осторожные шаги. Кто-то дышал за дверью, разглядывая непрошеного гостя в замочную скважину. Дыхание прекратилось. Интересно, отойдет ли она от двери, уляжется вновь на кровать и будет ожидать моего ухода? Думаю, мне даже хотелось этого.

Затем я услышал, как щелкнула задвижка, натужно заскрипел старый, ржавый болт, как рука женщины повернула ручку, и вот дверь отворилась. В дверном проеме, глядя на меня своими темными глазами, стояла Алике — ее лицо было обрамлено черными локонами. Она была одета в покрытый пятнами старый белый халат. Женщина, не отрываясь, смотрела на мою форму, на застегнутый у ворота мундир, на пистолет в кобуре. Отступив на шаг, Алике впустила меня, затем присела рядом со мной на диван, однако, на значительном отдалении, так, что наши тела не соприкасались, и уставилась на тусклую лампочку. Пламя выбивалось из маленьких отверстий, наполняя комнату слабым запахом керосина.

Я проговорил:

— Я уезжаю завтра утром домой, Алике, и пришел попрощаться.

Она повернулась и взглянула на меня мерцающими глазами, пытаясь напоследок запечатлеть в памяти мой образ:

— Я всегда надеялась, что это будет твой дом, Ати.

Я покачал головой:

— Но это не мой народ, Алике, и он никогда им не был.

— А я?

«Господи, чего она хочет? Что она еще воображает? Неужели я должен спросить ее, поедет ли она со мной, станет ли моей наложницей, будет ли делить ложе с Хани и со всеми остальными? Нет, сначала ей придется поехать в школу наложниц, затем она подпишет контракт и отправится отрабатывать его с кем-нибудь еще».

Я пожал плечами.

— Все ушли, Ати, я осталась одна, — произнесла женщина.

— Извини…

— Лучше бы меня забрали со всеми, — тоном потерявшейся маленькой девочки продолжала Алике.

— Не надо.

Она вновь посмотрела мне в глаза: — В этом было кое-что интересное.

Конечно, я не спорю. Но не мог же я уехать просто так, оставив ее мучиться угрызениями совести из-за того, что она не совершала. Это несправедливо. Достав из кармана телефонную трубку, я открыл ее перед женщиной и спросил:

— Ты знаешь, что это такое, Алике?

Она отрицательно покачала головой и в ужасе посмотрела на прибор, как на ядовитую змею. Я поднес трубку к лицу и проговорил:

— 10х9760-й докладывает, уровень пятый, высокий.

Получив подтверждение вызову, я отключился, сложил трубку и убрал ее обратно. Женщина спросила:

— Ты брал эту штуку с собой в горы?

Я кивнул.

— Зачем?

Хороший вопрос. А как мне на него ответить?

Что, рассказать ей обо всех мирах, где я побывал, обо всех странных, экзотических обитателях, которых я там встречал и убивал десятками, сотнями и тысячами? Сказать ли женщине о том, что, погубив ее друзей, я спас человечество от судьбы убиенных мной туземцев?

— Алике, я — солдат расы повелителей. Это многое значит для меня.

Ее лицо исказила гримаса, будто женщина вот-вот собиралась заплакать. Глаза Алике были по-прежнему устремлены на меня и блестели в свете лампы.

-. Для тебя этот мир слишком мал, да?

— Может, и так…

Алике встала и, не обращая на меня внимания, повернулась лицом к лампе. Приняв это как предложение сматывать удочки, я поднялся и собрался уходить.

Женщина медленно подошла к лампе, повернулась лицом ко мне и остановилась, освещенная теплым светом, погруженная в свои мысли. Она не спеша развязала пояс халата, и тот скользнул на пол, позволяя видеть, что под одеждой нет белья; грудь и живот, не подтянутые бельем, несколько отвисали.

Алике не смотрела в мою сторону, не устраивала из раздевания стриптиз-шоу специально для меня, больше не устраивала.

Моя подруга стояла у лампы, водя рукой по животу, по волосам лобка, широко раздвигая половые губы и засовывая во влагалище два пальца. Вытащив их, она подняла руку к лампе и, раздвинув пальцы примерно на дюйм, принялась рассматривать сверкающую влагу, изучать тонкую полоску, блестевшую, как паутина. Затем Алике растерла жидкость между пальцами. Женщина что-то прошептала, но я не смог разобрать, что именно. Она словно застыла, и для нее перестало существовать пространство и время, лицо сохраняло полную серьезность.

Вытерев руки о халат, она повернулась ко мне, движением плеч сбросила одежду, и ткань мягко упала на пол. Положив руку на грудь, Алике произнесла:

— Займись со мной любовью, Ати, в последний раз перед отъездом.

Меня будто в грудь ударили. Я хотел спросить — зачем, но не смог.

— Хорошо, — согласился я, и мы лежали потом рядом друг с другом всю ночь.

Утром следующего дня я стоял на платформе станции в Дурхейме, освещенной солнечными лучами.

Полотно железной дороги уже тряслось и гудело, давая знать, что поезд скоро будет здесь. Деревья и плющ внизу чуть дрожали от легкого ветерка, их ветви то закрывали, то открывали развалины строений, находившихся непосредственно за деревьями.

Проснувшись, я обнаружил, что Алике смотрит на меня, но ее взгляд абсолютно ничего не выражает. Мой отъезд не печалил и не радовал ее. Женщина сидела на постели, обнаженная, и наблюдала, как я одеваюсь.

Мне почему-то казалось, что Алике попросит меня еще раз заняться с ней любовью, но я ошибся.

Одевшись, я вышел и направился к дому, по дороге вспоминая ночь, почти автоматические движения женщины. Она не разговаривала со мной, просто тяжело дышала, обняв меня.

Мы занимались любовью трижды, с каждым разом все исступленнее и страстнее. Затем Алике похлопала меня по спине, улыбнулась сама себе, но не мне, отодвинулась, бормоча что-то про сон, и оставила меня лежать рядом и думать.