Андрей Чертков - Время учеников. Выпуск 3

В конце концов Нава прошла Испытание и включилась в общую работу.

Время шло. Она приняла участие в десятках операций, проводимых Славными подругами в рамках проекта по перестройке Мира. Слуховая Сеть сообщала лесовикам о новых Одержаниях, Заболачиваниях, Больших Разрыхлениях Почвы, Спокойствиях и Слияниях. Иногда Слухачи принимали эту информацию от Славной подруги, которую по-прежнему звали Навой. Девушка не пожелала откликаться на новое имя, данное ей Воспитательницами, и в конце концов с этим упрямством смирились. В конце концов, имя — это только имя, а характер в управлении, сами понимаете, не последний фактор…

Мама уже полтора года как отправилась в Южные земли, и Нава находилась теперь под руководством М-Али. Квалификация девушки достигла такого уровня, что Наву стали привлекать к операциям, проводимым в районе Белых скал. Сюда допускали далеко не всех, поскольку поля, генерируемые механическими творениями патернальной цивилизации, создавали большие сложности нормальным манипуляциям.

Здесь Нава познакомилась с Ритой. Та сделалась неофиткой еще несколько лет назад. Ей не слишком удавалась работа с привычными Наве созданиями, зато беспрекословно подчинялись патернальные механизмы. Порой у нее бывали странные речи.

— Чем отличается дерево от женщины? — спросила она как-то у Навы.

— Многим, — сказала Нава, — У дерева нет мозга…

— Дерево сначала пилят, а потом валят, — оборвала ее Рита. — А женщину сначала валят, потом пилят. — Она усмехнулась. — Это их юмор. — Она всегда называла обитателей Белых скал местоимениями — они, их, им…

Нава ничего не поняла. И спросила, чтобы молчанием не выдать свою тупость:

— А чем отличается дерево от Славной подруги?

Усмешка сползла с Ритиного лица, как туман с Холма.

— Ничем! — сказала Рита. И ушла.

Она была странной, но именно от нее поступала информация о «биостанции», одном из лесных форпостов, организованных людьми Белых скал. Именно из-за нее Нава в первый раз вспомнила о Молчуне — она неоднократно слышала от бывшего мужа слово «биостанция», хоть и не понимала тогда его значения.

Чуть позже девушка познакомилась и с Б-Алей. Б-Аля сумела проникнуть в самое сердце Белых скал, оседлав тело одной из местных женщин. Время от времени резидентша появлялась в лесу. Впервые Нава увидела ее в сопровождении М-Али и была потрясена внешним сходством женщин. Позже ей объяснили, что внешнего сходства никакого нет, просто это одна и та же Аля, живущая в разных условиях. А когда Нава заявила, что не понимает, как такое может быть, признались, что и сами не понимают. Есть М-Аля и есть Б-Аля — так решил демиург, создавший мир, к нему и обращайся с вопросами…

Информации, которую приносила в лес Б-Аля, цены не было. Резидентша делила постель с Директорами Управления (так люди Белых скал называли свое сообщество). Неудивительно, что все решения Директоров сразу становились известны Славным подругам, и те встречали козликов во всеоружии, обращая любые Искоренения, Изучения либо Инженерные проникновения в Разрыхление, Спокойствие и Слияние.

Слушать Б-Алю было интересно. В ее устах деятельность Управления была покрыта мистической тайной, которая к концу рассказа оборачивалась непроходимой тупостью и абсолютной бесполезностью, чего только и можно было ожидать от Белых скал с их распутством и привнесением порядка…

От Б-Али же Нава узнала, что значит — делить постель с Директором. Оказывается, проделывать это можно было, как правило, с козликом (хотя и не обязательно); все прочие деления Б-Але не нравились, хотя в «недрах Управления» и существовали…

Тогда Нава вновь вспомнила Молчуна. Правда, в деревне деление постели называлось по-другому.

…Ты почему не рожаешь? — спросил тогда старик. Сколько с Молчуном живешь, а не рожаешь. Все рожают, а ты нет. Так поступать нельзя…

Б-Аля тоже не рожала. Вместо нее детей вынашивала М-Аля. Как это происходило и почему — тоже никто не знал. Спроси у демиурга, милая!

За три года М-Аля родила трех дочерей — козлики у Славных подруг не зачинались — и ходила с четвертой.

Потом Нава вдруг поняла, что детей вынашивают и другие подруги, те, кто никак не мог попасть на Белые скалы.

— Они что? — спросила Нава М-Алю. — В деревни ходят? Или к ворам?

— Ты хочешь ребенка, милая? — спросила подруга.

— Да.

Созидалище было еще более теплым, чем в первый раз. Теплым и упругим. Таким был Молчун, когда Нава спала у него под боком в деревне, а старик сидел за столом и ждал, пока они проснутся и накормят гостя…

На этот раз Нава даже не скидывала привычного желтого одеяния, улеглась на поверхности и закрыла глаза.

Вначале ничего не происходило. Потом погруженные в Созидалище ушные раковины стали вдруг различать невнятный шорох. Будто кто-то нашептывал Наве что-то ласковое и необходимое. Как теплый дождь после Разрыхления…

Вновь вспомнилась деревня. Там Наве никогда ничего не нашептывали — что возьмешь с Молчуна, который ее за дочку считал, а не за жену!.. Но теперь ей было ясно, что жизнь ее была лишена главного.

От мысли этой — и от теплоты снаружи — родилась теплота внутри, внизу живота, там, где сходятся бедра и куда открывается лоно.

Было странно, однако восхитительно. И всецело-восторженно. Это был не тот восторг, когда из ее рук впервые вышел полноценный рукоед, — это было нечто, сравнимое с тогдашним чувством по сути, но несравненное по глубине. Все равно что матерый прыгун рядом с грибом-мизинчиком…

А потом Нава почувствовала, как внешняя теплота проникла внутрь лона, соединилась с теплотой внутренней. Нельзя сказать, чтобы это было приятно. Во всяком случае, по рассказам Б-Али, с козликами получалось до наслаждения, до бурного содрогания, до растворения друг в друге… Здесь же если и было растворение, то сродни поливанию зеленого ползуна бродилом.

Потом все кончилось.

А через месяц дочь впервые шевельнулась у Навы под сердцем.

Когда раздался первый крик, Нава наконец расслабилась и затихла. Измученная плоть отдыхала. Но оказалось, что душе не до отдыха.

Оказалось, невозможность прижать ребенка к собственной груди доставляет не меньше страдания, чем сам процесс рождения.

— Дай мне ее! — прошептала она.

— Нет! — сказала Кормилица твердо. — Ты свою задачу выполнила. Теперь моя очередь, во славу демиургу!

Ротик обмытого ребенка уже терзал ее левый сосок.

Кормилица была права — дочь отныне матери не принадлежала. И лет через пятнадцать, встретившись, они даже не узнают друг друга. Каждый должен заниматься своим делом: одни рожать, другие выкармливать, третьи воспитывать. Так устроен мир, и все претензии, пожалуйста, к демиургу.