Александр Мирер - Обсидиановый нож

— Взвод личной Охраны, — фыркнула госпожа Ник.

На станции «Космодром-3» монтажники выгрузились без малейших помех, и никто не вышел за ними.

Космодром являл собой унылое зрелище. Гладкая равнина, обнесенная высоченным забором. Здесь тучи затягивали уже все небо — бурые тучи красного вечера. Ураган приближался. И все казалось грязно-бурым. Выжженная земля, бетонные секции забора, вышки с опознавательными огнями и скучающими охранниками. Дул отвратительный пыльный ветер. В дальнем углу космодрома взлетали свистящие шаровые вихри — работал гравитор, выдувая воздух в стратосферу.

Ник и Глор почти бегом промчались в блиндаж управления. Они опоздали на целую девятую часа. В служебных коридорах царила штормовая суета. Космодромные инженеры бегали из двери в дверь. Черные с серебром комбинезоны Космической Службы здесь не выглядели нарядными, а усиливали общее ощущение уныния и серости. Громкоговоритель уныло призывал шахтных смотрителей проверить задрайку горловин, потом горько вздохнул и напомнил господам радиометристам, что очередные ракеты пойдут на горячей тяге. По-видимому, фронт урагана ожидался в самом скором времени. Похоронное щелканье динамика сопровождало их до шестого этажа — счет шел по-ракетному, сверху вниз. Последняя лента доставила монтажников к спецпассажирскому залу — для господ, отправляющихся на спутники. Там их, оказывается, ждали. Космический инженер первого класса бросился к ним:

— Господа, вы задерживаете вылет! Ваши пропуска! Дежурный, живо!

Подскочил дежурный офицер Космической Охраны. Проверил жетоны, отсалютовал — все в порядке. Инженер повел их к ракете, подобострастно поторапливая. И тут они поняли, что Светлоглазый говорил правду. Глору действительно дают должность адъютанта Великого Командора. Простых монтажников не провожал бы к ракете специалист высокой касты. Их никто бы не провожал. И несомненно, из-за простых пассажиров не задерживали бы вылет ракеты.

Полет

Цель Пути — движение в Космос.

Груз и благо Пути — Мыслящие.

Орудие Пути — большие корабли.

А символ Пути — невесомость. Хранилище его блага, средство для постройки его орудий. Жрецы невесомости — балоги высших каст. В ней они воспитываются, учатся и работают. Невесомость — такая же принадлежность высших каст, как удобные дома, почетные должности и продвижение на несколько девяток очередей в год. В чем, кроме бездны преимуществ, есть и недостатки. Простолюдины легко выдерживают трехкратную перегрузку, а благородные кряхтят при полуторной и теряют сознание при двойной. Поэтому ракеты, обслуживающие спутники, не развивают ускорения больше двукратного — в хорошую погоду. Во время урагана приходится подниматься на горячей тяге без антигравитационной катапульты. Сегодня ускорение будет больше трех… Да еще толчки ураганного ветра… Ах и ах!

Грузопассажирская ракета была готова к взлету. В стартовой шахте гудели и ныли вентиляторы. Сопровождающий был настолько любезен, что проводил Ник и Глора до их мест в первом ряду. Поднимаясь мимо нижних кресел, они видели лица пассажиров, зажатых в предупредительно мягкие тиски фиксаторов. Пассажиры испуганно поводили глазами. Они боялись ускорения горячей тяги. Под фиксаторами нельзя было различить цвета комбинезонов — только лица и руки в перчатках. Глор и Ник заняли свои кресла. Рядом заводил глаза и кряхтел пожилой Диспетчер. Его шлем с гребнем торчал в фиксаторе, как овощ в грядке. Из открытого рубочного люка выглядывал пилот — лицо у него было ехидное. Он сказал сопровождающему:

— Проваливайте, инжер… Не успеете выйти, расплющу, как лаби-лаби!

Пилот захохотал, положив на горловину люка руки в розовых перчатках, — низшая каста, разве от них дождешься вежливого обхождения? Диспетчер изобразил подобие улыбки. Пускай пилот и не управляет ракетой, а только сидит на всякий случай, однако… ходили слухи, что пилоты забавляются, «потряхивая» пассажиров.

Внизу хлопнул люк, заурчала гидравлика. Космодромное радио прохрипело: «Две пятерки, две пятерки!» Тебе дается старт на столбе, тяга ноль семь, вертикаль… Диспетчер радостно дернулся в кресле — старт на антигравитации! Но радио безжалостно продолжило: «…переход на горячую тягу, два и семь, вертикаль три два ноль. Две пятерки, подтверди готовность».

— Да что орешь, я давно готов… — буркнул пилот. Закрылся грузовой люк — опять хлопок и шипение. Пилот неожиданно улыбнулся Ник, проворчал: — Ну, понеслись, — и скрылся в рубке.

Диспетчер, освободившись от страха перед проклятым ракетчиком, застонал:

— Во имя Пути, почему я не дождался пассажирской… Ускорение два и семь девятых, уж-жасно!

Снизу кто-то сказал:

— Пассажирских трое суток не будет, Диспетчер.

Судя по тону, это был космодромный инженер из третьего ряда. Космодромные — нахалы. Глор ничего не видел, кроме белой рубочной переборки и башмаков своей подруги. Он с пренебрежением подумал, что Диспетчер напрасно стонет. Тяжелый тихоходный гроб, в котором они летели, наверняка устойчивей при подъеме, чем легкая пассажирская ракета. И тут его вдавила в кресло горячая тяга. Потом ракету затрясло и начало швырять, и временами казалось, что она надает, а не поднимается. Кресла отчаянно скрипели. Фиксаторы, по-своему реагируя на перегрузки, сдавливали тело — не вздохнуть. Приличие не позволяло окликнуть Ник. Глор страдал молча. Пилот безмятежно-весело проорал по внутреннему радио:

— Эй, господа! Держитесь, уже недолго.

Рывок двигателей — наступила черная слепота. Глор потерял сознание. Очнулся. Опять упал в черную яму. Очнулся. Ракета шла ровно, снижая ускорение. Шевеля пальцами, Глор определял: двукратная. Один и четыре. Пять девятых… Ноль! Невесомость! Она была как ласковая теплая вода. Ракета вышла на орбиту космических доков.

Пассажиры облегченно загудели. Они обсудили взлет и пришли к выводу, что автоматы настроены не лучшим образом. Диспетчер, ничего не смыслящий в космонавтике, капризно простонал:

— Где мы, во имя Пути?

Ему объяснили, что на обзорном экране пилота проходит троянский спутник связи и навигации, за горизонт опускается спутник Титановый, а в нижнем секторе сейчас появится Главный док — место достройки больших космических кораблей. Ракета идет к доку на свободном падении и будет принята на грузовом причале. Затем пассажиры погрузились в молчание. Так уж принято. Приходится молчать в лифте, гравилете, в любом общественном месте, если вы прилично воспитаны… Так проходил этот космический перелет, двухсотый или трехсотый — кто их считает? — в жизни Глора и Ник и первый в жизни Севки и Машки.