Владимир Васильев - Дальше в лес…

— А вот за это благодарю! Пусть лес найдет тебе хорошего мужа! — обрадовался я, приготовившись к голоданию. — А ты пока иди, я горшок потом принесу.

Я даже в сумерках увидел, как она покраснела и, резко повернувшись, убежала.

«Вот и девочку ни за что обидел, — вздохнул я. — Но вообще-то я не ее прогонял, а платье, которое ей жаль было снять и которое я не мог видеть».

Я пошел за дом и сел на свое травяное пристанище, откинувшись спиной на стену. От горшка очень соблазнительно пахло. Девочка оказалась предусмотрительной — в горшке и ложка торчала. Зачерпнул раз-другой — вкусно! Но вкус совсем не такой, как у Навы. У Навы вкуснее. А ведь я не пробовал до сих пор никакой пищи, кроме Навиной, осознал я. Пришла пора и чужой вкусить. Я представил вдруг, как она сейчас плавает в этом треклятом Паучьем бассейне, как ребенок в околоплодной жидкости, и с ней происходят фантастические метаморфозы… А я сижу и уплетаю кашу. Стыдно, но кушать очень хотелось, поэтому я отправлял в рот ложку за ложкой, заедая стыдом. Все выскреб. Потом пошел к ручью и отмыл горшок с ложкой от остатков каши. Нава меня научила, что после еды лучше сразу посуду помыть, а то присохшую кашу потом замучаешься отскабливать от стенок.

В прежней жизни я понятия не имел о мытье посуды — для этого существовали кухонные автоматы. Ну разве что чашку под краном сполоснуть после чая или кофе. И то Настёна меня ругала, что это негигиенично, что в автомате посуда проходит специальное обеззараживание.

Здесь, в лесу, с заразой боролись прививками, а не технологическими ухищрениями. А ведь чтобы вакцины для прививок делать, надо иметь специальные знания. Биостанция сюда точно не суется, это уж я знаю, стало быть, они сами умеют. Из поколения в поколение… Первую Флору, отправляя в лес, научили, и потомки не забыли. Все верно — в противном случае они давно бы вымерли от болезней. И это ж сколько поколений сменилось!.. Наверное, Нуси были главспецами, а потом знание в быт вошло.

Программу гиноидов запустили гораздо позже, когда планетарный гомеостат решил, что пора. Когда экологическая нагрузка приблизилась к критическому уровню.

«Вот же, летели щепки, лес трещал, а в парке музыка играла! — вдруг допер я, сыто урча пузом в горизонтальном положении на мягкой травяной подстилке. — А ведь это касается не только рода человеческого, который, возможно, и провинился сверх извинительной меры пред планетарным гомеостатом! Да что там „возможно“?! Неискупимо грешен перед матерью-природой!.. Но остальные-то виды!.. Их за что?.. А гомеостату плевать на вину и невиновность — он принимает самосохранительные меры…»

Я вдруг со всей четкостью осознал, что холм — генератор живности, которого удостоен был видеть, — это новый способ регуляции всех живых видов. Двуполого размножения лишены все! И не будут больше соловьи заливаться трелями, красотой песни завоевывая право на продолжение рода, и не будут больше лягушки устраивать концерты на болотах, а пресловутые козлы биться рогами за самок, и не будут больше… Ч-черт! Неужели все? А рыбы, а дельфины?.. Дельфины… Гиппоцеты-то откуда появились? И для чего?.. Не транспортные ли они средства и оружие Хозяек во всех средах — живые кентавры-амфибии? Крыльев им еще не хватает, чтобы воздушный океан захватить… Ничего, как надобность возникнет, и крылья вырастут!.. Гиппоцетоптер появится… Будет генерироваться ровно столько, сколько нужно для баланса жизни, и столько же уничтожаться. Эволюция пойдет дальше не методами «проб и ошибок», «естественного отбора» и т. д. и т. п., а по воле Хозяек, которую им нашепчет мать-природа.

Понял ли это Леший?.. В принципе он может и на Хозяюшек ретивых укорот навести… Но не является ли он сам орудием гомеостата, с помощью которого и запущен механизм?.. Все мы даже не орудия, а строительный материал матери-природы… Стоит ли рыпаться? Но если у нас есть возможность рыпаться, значит, она для чего-то тоже нужна…

Вопрос в том, как долго лес будет испытательным полигоном? И будет ли эксперимент расширен на всю планету? На этот вопрос мы должны дать свой ответ…

Я закрыл глаза, стараясь сформулировать сей исторический ответ любезной матушке-природе, но моментально заснул. Заткнула она мой интеллектуальный фонтан.

А во сне ко мне пришли сестры-близняшки Настёна и Нава, они держались за руки и звали меня, а я оказался деревом, ноги-корни которого вросли в землю и не давали возможности сдвинуться с места (и почему я не дерево-прыгун? — пожалел я во сне). Я молча смотрел на них и плакал. Правда плакал: слезы выступали на поверхности моих листьев и капали на землю. И проснулся я с мокрым лицом и сам весь сырой — в лесу очень мощная утренняя роса…

Рассвело. Я взял чужой горшок из-под каши и пошел в лес. Набрал полный сосуд ягод: малины, жимолости, морошки вперемешку, а сверху воткнул цветок лотоса — их полно в болоте вокруг. Отнес горшок к Старостиному дому и поставил на землю у входа. Сделал несколько шагов прочь, но меня окликнул Староста. Он стоял в дверях и смотрел на меня одним глазом.

— Постой, Молчун! Разговор есть… — сказал он и поднял горшок, хмыкнул. — Это ты хорошо придумал, Молчун. Странный ты: сначала от мертвяка девочку спас, потом в слезах домой отправил, а теперь вот… Я ей к лежанке поставлю: проснется — увидит.

Он исчез в темноте дома, а я остался ждать. Разговоры нам с ним действительно надо разговаривать. И хорошо бы не ограничиться только разговорами.

— Спит, — улыбаясь, сообщил Староста. — Отрада моя… Как старуху мою мертвяки утащили, только в ней, в дочке-то, утешение и нашел. Не она бы — сам бы в лес ушел и не стал возвращаться. А тут на кого оставишь?.. Ты вот присядь, Молчун, — показал он на поваленный ствол у стены. Я сел верхом, он тоже оседлал ствол, чтобы оказаться к лицу лицом. — Так, значит, говоришь, хорошо ей там? — спросил он после недолгого созерцания моей утренней физиономии. Умыться я уже успел, посему не боялся оскорбить взор руководителя. — Старухе-то моей…

— Полагаю, что она уже вовсе и не старуха, — ответил я. — А хорошо ли? Что мы можем знать про их «хорошо» и «плохо»? У них оно свое, у нас — совсем другое. Но те, кого из них я видел, очень были довольны собой.

— Это хорошо, это ладно, — кивнул серьезно Староста. — Тогда не так обидно. Пусть ей будет хорошо… А нам о себе думать надо.

— Надо, Староста, — подтвердил я. — Я рад, что ты мне поверил.

— Если б были одни твои слова, не поверил бы, но у меня есть глаза, уши и голова: Слухач долдонит, мужики из леса приносят, из Выселок тоже говорят… Если одно с другим соединить, то твой рассказ живьем на это ложится. Получается, что Слухач не такой уж мусор по ветру несет.