Евгений Торопов - В мире хищных зверей

- Будь добр, Поэт, нарежь хлеб и садимся за стол. Егор, там на трельяже лежит, я набросал, схемка леса и как вам идти через лес.

Егор принес ее и задумчиво спросил что означают эти непонятные метки, вот я вижу Слободку и Город - они подписаны. Вот это, по-видимому, граница тайги, а что означают остальные значки? Хе, ответил лесник, на словах, пожалуй, трудновато будет объяснить. Знаешь что, на местности вы точно все сообразите, гарантирую. Этими значками я изобразил самые присущие, самые бросающиеся в глаза отличия разных зон тайги друг от друга.

- Я знаю, Егорчик, положитесь на меня, - похвастался Поэт. - Для человека, я считаю, нет нерешаемых проблем, и вообще, зачем строить искусственные сложности? Ведь куда-нибудь да выйдем.

- А все же, Егор, возьмите схемку с собой, - сказал Землис и Егор засунул ее в карман.

Потом они дружно сели и основательно поели, рассчитывая на долгий день пути.

- Вы вдвоем представляете собой какой-то нехороший ходячий симптом, высказал свое возмущение Землис. - Отсюда еще никто не уходил, понимаешь, а тут сразу двое. Не нравится мне это. Вы хоть объясните - зачем вам Город?

- Я уже объяснял, - весело сообщил Поэт. - Я попытался пожить в мире где живет большинство, но потерпел неудачу. Что ж, попытаюсь и второй раз - вдруг получится, а то ведь я никогда не поверю, что право меньшинство.

- Что касается меня, - сказал Егор и задумался - а что же ему в конце концов надо... Обрести себя - вот что нам всем надо. - В общих чертах я понял что такое Дубравная Слободка, а теперь желаю узнать что такое Светлоярск. И потом сравнить.

- Что ж, сугубо личное дело. Но постой, - вдруг виновато вспомнил лесник, - у Поэта, я знаю, есть квартира, а у тебя значит ничего нет, раз не помнишь. Отсутствие крова в суровом обществе есть стопроцентное обречение. Так что давай я напишу рекомендательное письмо к одному замечательному человеку, первое время поживешь у него.

Он быстро набросал записку какому-то Минилаю и Егор ее тоже спрятал в карман. Теперь их с Поэтом больше ничто не удерживало. Они поднялись.

- Ну, с Богом, ребята, - напутствовал хозяин и они, натянув высокие ботфорты, закинув на плечи рюкзаки, опустив на лицо москитные сетки, вышли из избы.

На всем главенствовала роса. По худосочной тропке с нависающими ветками кустарников, при нечаянном задевании которых обрушивались бурные потоки мокрот, и с рослой травой по краям они углубились в непроходимую чащу. Первым шагал Поэт, продирая путь, раздвигая руками тоннель, а Егор едва успевал отбиваться от хлеставших после него веток.

Поэт этот любил жизнь. Да так любил - с охотой, пылко, как еще любят собаки, как любят ее жизнестойкие и вечно молодцеватые любители странствий в обществе легких на подъем, маститых на язык друзей, как любит жизнь солнце, в ясный апрельский день импульсивно попирающее богомерзкие лужи. Без любви к ней жизнь чахнет, говаривал Поэт и улыбался блаженной улыбкой сытого младенца, действительно и изо-всех сил стараясь невинно созерцать мир. Что-то у него произошло такое однажды, какой-то перелом или озарение, после чего Поэт навсегда решил, что ничему на свете не поколебать теперь его уверенности в превосходящей ценности оптимизма, и он следовал этому, и он шутя пренебрегал всеми невзгодами, которые, словно испытывая, превеликой тьмой тем выпали на его издубленную шкуру...

И все-таки его сумели там доконать, в этом городе. Эта тупая серость вкупе с серой тупостью, все эти бездарности и зверства выбили Поэта из колеи, выжили из родного Города, вылили из родимой норы, как выливают сусликов тазиками и ведерками грязной воды.

В окололитературных кругах Светлоярска пробежал слух, что Поэт обезумел и ушел пропадать в тайгу, однако тот, и не думая пропадать, объявился в Слободке, заразил поселян своей кипучей верой в жизнь, всем полюбился, как вдруг, ни с того ни с сего, засобирался обратно в Город. Несомненно, и в здесь его посчитали безумцем. Как и Егора. Между тем в самой Слободке намечался крупный раскол, чуть не фиаско самой идеи "Деревни", и все оттого, что оказывается-то не только один труд заполняет жизнь, пускай он и стоит первым пунктом, - нет, кроме него есть еще миллиард пунктов и жизнью-то, оказывается, называется все то, что касается человека, а человека касается все. Впрочем ладно, в этом бы с горем пополам разобрались бы, дак ведь нет, подвернулся "этот подлец" Поэт со своим баламутством и такое сказал! "После меня, - сказал он, - вы еще призадумаетесь, бегуны гр...е. Истинное счастье не в том, чтобы убежать вперед, - сказал он, - а обернувшись, увидеть остальных далеко позади. Счастье, - сказал он, - в том, чтобы, обернувшись, увидеть остальных бегущими по вашим следам. Наша цель совершенствовать мир и больше пока ни в чем.

- Егор, - внезапно позвал Поэт и Егор вздрогнул.

- Что?

- Пожалуй, ничего. Ты в порядке?

- Пока да.

- Я тоже.

Там, где они теперь шли, кроны деревьев образовывали низкий плотный тяжеловесный свод с крошечными просветами-бойницами.

И Лес дышал. Лес дышал испарениями влаги и пугающими вздохами флоры, он отдыхивался от селя вони, подранком ползущей от Города. Огромный дряблый лес, он скособочившись, неудобно, по-старчески лежал на одном боку, прильнув к потной земле, он испускал последний дух. Здесь все было запутано, словно сам дьявол игрался с клубками ниток на ошалевших своих шабашах и, вконец запутавшись, побросал и ушел - понуро поплелся за другими падшими ангелами, и архангелами, и Хозяином, переселяясь, согласно мечте, в другие миры, мирно вычеркнув из неглупой даже памяти эту несчастную землю-неудачницу. Здесь все было запутано. И не понимал - хоть убейте! - ну не понимал Егор всех этих игр - простых, сложных, с известными и неизвестными правилами, с потайными приемами, и вечным патом.

"Безнадега я, - безнадежно подумал он. - И никогда-то я ничего не понимаю, а может быть это счастье - ничего не понимать. Только почему-то не хочу я этого, боюсь".

Они шли, а ноги их онемело месили неразбери-поймешь какую грязь вместо хотя бы самой захудалой бетонки..

- Да, хреновая у вас тут жизнь, - вздохнул Егор.

- Почему это - у вас?! - весело обиделся Поэт.

- А я не помню чтобы жил здесь раньше.

- Какой хитрец! - пальцем погрозил Поэт и суховато продекламировал: Все из нас жили здесь, но тысячи не знали где это и тысячи не знали зачем это и потому не брали за себя ответ, один лишь Сын Божий все знал, но из безысходности и жалости к нам горько плакал. А?

Егор засмеялся.

- Тогда и не забивай голову - наш и точка.

- Сын Божий в самом деле плакал? Значит он не оптимист?

- Ишь! Послушай, это Его единственная слабость. Вначале Бог был молод, полон сил и вершил дела направо и налево. Когда же повзрослел, обрел ответственность за дела свои и однажды, пришед взглянуть на творения, вместо оазиса увидал копошащуюся кучу дерьма, Он возжалел нас, а, возжалев, заплакал. Но потом - ничего, отлегло.