Ганс Эверс - Последняя воля Станиславы ДАсп

Длинная кружевная сорочка, которая покрывала все тело, вся отсырела, и на ней были черные и рыжие пятна. Но сложенные на груди руки были словно вылиты из воска и крепко сжимали Распятие. Она не производила впечатления живой, но ее смело можно было принять за спящую - во всяком случае выражение ее лица не напоминало мертвой. Скорее она походила на восковую куклу, сделанную искусной рукой художника. Ее губы не дышали, но они улыбались. И они были розовые, как и щеки и кончики ушей, в которых были большие жемчужины.

Но жемчужины были мертвы.

Граф прислонился к стволу березы, потом он тяжело опустился на высокую кучу свежевырытой земли. Что касается Яна Ольеслагерса, то он одним прыжком очутился в могиле. Он низко склонился и слегка ударил ногтем по щеке покойницы. Раздался едва слышный звук, как если бы он дотронулся до севрского фарфора.

- Выйди оттуда, - сказал граф, - что ты там делаешь?

- Я только констатировал, что пражская фарфоровая глазурь твоей жены прекраснейшее средство; надо его рекомендовать каждой кокетке, которая в восемьдесят лет еще желает изображать из себя Нинон!

В его голосе звучали грубые и даже злобные ноты.

Граф вскочил, вплотную подошел к краю могилы и крикнул:

- Я запрещаю тебе говорить так! Неужели ты не видишь, что эта женщина делала это для меня? А также для тебя - для нас обоих! Она хотела, чтобы мы увидели ее еще раз неизменно прекрасной и после смерти!

Фламандец закусил губы. У него готовы были вырваться резкие слова, но он сдержался. Он только сказал сухо:

- Хорошо, теперь мы ее видели. Заройте же могилу, вы там.

Но граф остановил его:

- Что с тобой? Разве ты забыл, что мы должны переложить ее останки в урну?

- Эта женщина не заслуживает того, чтобы покоиться в часовне графов д'Оль-Ониваль.

Он говорил спокойно, но вызывающим тоном, с ударением на каждом слове.

Граф был вне себя:

- И это говоришь ты, - ты у могилы этой женщины? Этой женщины, любовь которой вышла за пределы могилы...

- Ее любовь? Ее ненависть!

- Ее любовь - повторяю я. - Это была святая...

Тогда фламандец громко крикнул графу прямо в лицо:

- Она была самой отвратительной проституткой во всей Франции!

Граф пронзительно вскрикнул, схватил заступ и замахнулся им. Но он не успел опустить его, так как его удержали садовники.

- Пустите! - рычал он. - Пустите!

Но фламандец не потерял самообладания:

- Подожди еще мгновение, - сказал он, - и тогда ты можешь убить меня, если только тебе этого хочется.

Он наклонился, расстегнул ворот сорочки и сорвал ее с покойницы.

- Вот, Винсент, теперь смотри сам.

Граф с восхищением смотрел в могилу. Он увидел прекрасные очертания голых рук и изящную линию шеи. А губы улыбались, улыбались без конца.

Граф опустился на колени на краю могилы, сложил руки и закрыл глаза.

- Великий Боже, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне еще раз полюбоваться ею.

Ян Ольеслагерс снова набросил на тело покойницы покров. Он вышел из могилы и положил руку на плечо друга.

- Пойдем, Винсент, теперь мы можем уйти в замок.

Граф отрицательно покачал головой.

- Иди, если хочешь.

- Я должен переложить ее прах в урну.

Фламандец крепко сжал его руку:

- Очнись же наконец, Винсент. Неужели ты все еще ничего не понимаешь? Как ты это сделаешь... как ты переложишь ее в урну?

Граф посмотрел на него бессознательным взором. Ян Ольеслагерс продолжал:

- Вон твоя урна-горлышко у нее довольно узкое. А теперь посмотри на графиню...

Граф побледнел.

- Я должен это сделать, - пробормотал он беззвучно.

- Но ты ведь не можешь переложить ее прах в урну!

- Я поклялся в этом.

Эти слова прозвучали совсем глухо:

- Я поклялся в этом. И я должен переложить то, что от нее осталось, в урну и урну снести в часовню. Я должен сделать это до захода солнца. Так написано в ее завещании. Я поклялся ей на распятии.

- Но ведь ты не можешь это сделать, пойми же, что не можешь.

- Я должен это сделать, я дважды поклялся в этом.

Тут фламандец вышел из терпения:

- И если бы ты поклялся сто тысяч раз, то ты все-таки не мог бы сделать. Если только не разрезать ее тела на мелкие куски...

Граф вскрикнул и судорожно схватился за руку друга:

- Что, что ты сказал?

Тот ответил ему успокоительно, как бы раскаиваясь в том, что эти слова вырвались у него:

- Ну да, ведь иначе это невозможно.

И в этом заключалось ее намерение... этого она только и добивалась своей последней волей.

Он обнял друга за плечи.

- Прошу тебя, Винсент, уйдем теперь отсюда.

Словно пьяный, граф позволил увести себя, но он сделал не более двух шагов.

Он остановился и отстранил от себя друга. Он произнес, едва слышно, не раскрывая рта:

- Это было ее намерение-и надо его исполнить; я поклялся ей в этом.

На этот раз фламандец понял, что ему остается только молчать, что все слова тут бесполезны.

Граф повернулся; его взгляд упал на багровое солнце, которое уже низко опустилось над линией горизонта.

- До заката солнца, - воскликнул он, - до заката солнца! Надо торопиться.

Он подошел к садовнику:

- У тебя есть с собой нож?

Старик вынул из кармана длинный нож.

- Острый?

- Да, господин граф.

- Так иди и разрежь ее.

Старик с ужасом посмотрел на него. Он весь задрожал и сказал:

- Нет, господин граф, этого я не могу.

Граф повернулся к обоим работникам.

- Тогда сделаете вы это.

Однако работники не двигались, они стояли с опущенными глазами и ничего не говорили.

- Я приказываю сделать это, слышите?

Они продолжали молчать.

- Я сегодня же выгоню вас со службы, если вы не послушаетесь меня.

Тогда старик сказал:

- Простите, господин граф, я не могу этого сделать. Я служил в замке двадцать четыре года и...

- Граф прервал его:

- Я дам тысячу франков тому, кто это сделает.

Никто не двинулся.

- Десять тысяч франков.

Молчание.

- Двадцать тысяч.

Младший из работников, который продолжал стоять еще в могиле, посмотрел на графа.

- И вы принимаете на себя всю ответственность, господин?

- Да!

- Перед судом?

- Да!

- И перед священником?

- Да, да!

- Дай мне нож, старик, подай мне также и топор. Я это сделаю.

Он взял нож и сорвал с покойницы покров. Потом он наклонился и замахнулся ножом. Потом он не успел опустить даже руки, как выскочил из могилы и бросил нож на песок.

- Нет, нет! - крикнул он. - Она смеется надо мной!

И он бросился бежать в кусты.

Граф повернулся к своему другу:

- Как ты думаешь, ты любил ее больше меня?

- Нет, конечно, нет.

- Тогда тебе это легче сделать, чем мне.