Дмитрий Щербинин - Парящий

А в комната, в которую шагнул Ваня была небольшой, уже погружающейся в вечернюю мглу комнаткой. Целую стену занимал книжный шкаф, и книг там было столько, что всякий любящийся их человек пришел бы в восторг, ну а Ваня отметил толстый и высокий том на торце которого серебрились буквы: "АСТРОНОМИЯ"; он, впрочем, тут же повернулся к двери, и крепко прижался к щели ухом, напряженно выслушивал, что происходит в соседней комнате - слова, звон стаканов, смех, возгласы - все это, сливаясь с музыкой, неслось беспрерывным потоком, и Ваня в напряжении в эти звуки вслушивался, представлял, что вот сейчас зазвенит ее голос, и действительно, как отзвук некой чудесной музыки, звучали время от времени, ее слова. А в голове его с жаром билось: "Вот я оставлю этот дом, кончится день рожденья, и гости разойдутся, и что же.... и зачем же ты так мучался, ежили ничего не предпримешь, ежели ничего не изменится в ее ко мне отношении".

И он, стоял так, прислонившись ухом к двери: гости уж были изрядно навеселе, и такая у них без Вани сложилась хорошая, веселая компания, что они позабыли не о его присутствии, но и о ходе времени - непринужденный разговор не смолкал ни на минут, а сколько уж было этих минут - то бог весь. Так незаметно, в одно мгновенье, пролетел этот день, и теперь Ваня стоял в темноте, и эта наполненная книгами комната, как ему временами казалось, неприязненно глядела ему в спину, и шептала: "Ну, и что же ты? Долго еще будешь стоять здесь и страдать?.." А Ваня ожидал, когда же наконец она вспомнит про него, ну хоть одним словом помянет - он верил, что вот ежели помянет, так это будет ему знаком, он распахнет дверь и... однако, Лена говорила о чем-то постороннем, не имеющим для него никакого смысла, и, чем дольше он стоял, тем более невыносимым становилось для него это, тем больше его мучила та комната, и он понимал, что уж не решится открыть дверь, так, по видимому, и простоит на этом месте до самого конца.

Но вот каким-то сердечным чутьем, он явственно услышал слова, которые шептал Лене, тот любимый ее человек:

- Давай отойдем... Скажу тебе кое-что... Хорошо? Вон в ту комнату... - и уже громче, обращаясь к Диме. - Мы отойдем ненадолго.

Тут же холодная испарина выступила на лбу у Вани, и он стремительно отпрянул от двери - в голове его жарким пульсом билось: "Вот сейчас войдут, а я тут стою дурак дураком. И куда же мне деться, и куда же забиться?.." на мгновенье пришла дикая мысль распахнуть окно, и улететь, однако, в это время на дворе разорвалась хохотом какая-то иная компания, и он тут же отказался от этой мысли. Отступал до тех пор, пока не уткнулся спиною в книжный шкаф, и, услышав как тот заскрипел, сам передернулся. Скрипнула дверь и... тогда Ваня понял, что они направились в другую пустовавшую комнату; сначала расслабленно вздохнул, но тут же заскрежетал зубами, и решительными, широкими шагами, пересек эту комнату , пересек большую комнату (где никто даже и не заметил его), и вот схватился за ручку, и дернул резко дверь в ту комнату, где теперь должна была быть Лена. Ее кавалер еще не успел закрыть дверь, еще держался за ручку, а поэтому был вытолкнут, и столкнулся нос носом с Ваней. Кавалер был разгорячен от выпитого, лицо его приобрело густо-пунцовый оттенок; Ваня же напротив был очень бледен, все черточки в нем были до предела напряженны, и выступили частые крупные капли пота - это был нездоровый, иступленный лик. Сначала кавалер даже и не узнал его, принял неведомо за кого, даже и вскрикнул слабо. Ваня тоже растерялся, но, когда на свет выступила вся бледная, и словно из света сотканная Лена, вся прежняя решимость в мгновенье вернулась к нему, и он проговорил, обращаясь к ней, и глядел неотрывно на нее своими широко распахнутыми, блещущими очами:

- Лена... ты так смотришь на меня... Я чувствую - я, наверное, как больной выгляжу... Ну и что же... Леночка, ты, пожалуйста, послушай меня. Видишь ли, я тебе должен сказать что-то, и это такое важное, что ты не можешь отказывать. Пожалуйста, пожалуйста, Лена...

Он тут бы и пал перед ней нею на колени, но кавалер перехватил его за плечо, и довольно сильно встряхнул; проговорил раздраженно:

- Да что же это... Да как ты себя ведешь? Совсем, что ли, взбеленился?..

Однако, Ваня не замечал этого вызывающего тона, со все той же пронзительностью глядел он на Лену, и едва удерживался, чтобы не подхватить ее, да прочь не унести. Однако, та положила руку на плечо своего кавалера, и проговорила:

- Хорошо - если он действительно имеет сказать что-то такое важное, так я отойду. Почему бы и нет? Что за предвзятый взгляд на человека. Ваня, между прочим, очень хороший, начитанный парень...

И тут она одобряюще, добро улыбнулась Ване, так как по природе своей была очень доброй девушкой, и, видя чужие страдания, всегда готова была их разделит. Кавалер пробурчал что-то недовольно, но, все-таки, отпустил плечо Вани, поцеловал Лену в губы, после чего прошел к столу, налил себе полный бокал...

А в это время наступило мгновенье настолько прекрасное, что Ваня даже и не мог поверить, что оно и на самом то деле наступило. Он остался один на один с Леной в той комнате, в которой столько мучительного времени простоял до этого. Лена тут же прошла к столу, и зажгла стоявшую там лампу, однако, свет ее был таким тусклым, что едва-едва только мог высветить книги; углы же оставались погруженными в мягкий, женственный полумрак.

- Уф-ф... - вздохнула Лена, и даже вздох этот прозвучал у нее как-то чарующее прекрасно. - ...Умаялась то... В большой комнате забыли форточку открыть, да и тут... - она открыла форточку, и тут же нахлынул в комнату шелест деревьев и отдаленный гул машин. Вот она повернулась, стояла на фоне этой открытой дверцы в ночь нескончаемую, и выжидающе глядела на Ваню, у юноши же слова захлебнулись где-то в горле, и он не мог вымолвить больше ни слова.

- Так ты хотел что-то сказать?

- Да... - прошептал Ваня, и дальше совсем уж скомкано и невнятно пробурчал. - Лена, я давно... уж четыре года... Я люблю тебя... Давай будем вместе... Я летать умею... Давай улетим сейчас... Вот...

Пробормотав эти слова, он замолчал и некоторое выжидающе глядел на время (бесконечно долгое, мучительное, как показалось ему). Лена была разочарована - слова о полетах она посчитала бредом; иное же она предвидела, и только надеялась, что, быть, все-таки, не разрешится все такой банальностью. Этот порыв показался ей и глупым, и беспочвенным, сущим ребячеством, да еще, к тому же, изрядной порцией эгоизма приправленной. Она, все-таки, видя его муки, постаралась говорить мягким, сдержанным голосом, и хорошо построенными предложениями изъяснила, что с со своей стороны она подобных чувств к Ване не испытывала.

- Да нет же, подожди, подожди... - остановил ее Ваня, а по щекам его катились слезы.