Сергей Щипанов - Начни с начала

«Гад, Эдик! Вечно палки в колеса сует!», — раздраженно подумал я. В этот момент меня тронули за плечо. Я обернулся — это была Света Попова, наша главная красавица.

— Привет, Валера, — сказала она и добавила с хитрецой:

— Почему не танцуешь?

— Пойдем? — кивнул я в сторону зала.

— Пойдем.

Во время танца Света попеняла мне:

— Где вы все время пропадаете? Это свинство, оставлять нас здесь одних!

— Прости, Света неотесанных мужиков. Исправимся, — покаялся я за всех.

— Действительно неотесанные! Вот ты, например. Вместо того чтобы сказать: «Разрешите вас пригласить», ты: «Пойдем!».

— Каюсь. С хорошими манерами у меня неважно — издержки воспитания, — продолжал извиняться я, а сам, нет-нет, поглядывал в сторону Лены и Эдика.

— Да, хорошим манерам ты явно не обучался. Когда танцуют с дамой, не смотрят по сторонам, — перехватив мои взгляды, сказала Света с досадой в голосе. — Кого ты там высматриваешь, Ленку?

Света была не глупа, что в сочетании с эффектной внешностью — высокая, почти моего роста, с копной золотистых волос и выразительными, чуть навыкате глазами — делало ее чертовски привлекательной. Поклонники у нее не переводились, но, странное дело, она держалась со всеми окружающими ровно и просто, а ухажеров не принимала всерьез. Меня она, естественно, прежде тоже никак не выделяла среди прочих, но сейчас и на нее, видимо, произвело впечатление мое загадочное перевоплощение.

— Уж не ревнуешь ли? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. Во мне, не без влияния вина, проснулся бес давнего ловеласа.

Света на мгновение смутилась и, отведя взгляд, бросила недовольно:

— Еще чего!

Затем добавила насмешливо:

— Это тебе нужно ревновать.

— Мне? Почему?

— Не прикидывайся. Я же вижу — ты злишься, потому что Ленка танцует с Горецким.

— Да пусть себе танцует!

— Ой, ли? — опять усмехнулась Света, но не стала развивать дальше эту щекотливую тему.

Музыка кончилась. К микрофону подошла завуч, исполняющая роль распорядительницы вечера и объявила:

— Товарищи, наш вечер окончен. До свидания.

По залу пронесся гул недовольных голосов. Уступая общему настроению, завуч добавила:

— Ладно. Последний танец и все!

Микрофон взял один из музыкантов.

— Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

Пока играли вступление, а дамы разбирали партнеров, я стоял, отрешенно разглядывая потолок, стараясь изобразить на лице ледяное равнодушие. И кто только придумал эти дурацкие белые танцы, ставящие мужчину в нелепое положение! Краем глаза я видел, что Света выбрала себе кавалера, а Эдик улыбается, самоуверенно поглядывая на Лену. Однако не моему, а его самолюбию был нанесен щелчок — Лена подошла ко мне.

После танцев, оказавшись на свежем воздухе, я почувствовал, как хмель выветривается из головы, оставляя в ней пустоту. Никогда я не был бездушным циником, но сейчас, провожая домой Лену, не испытывал ни радости, ни волнения. Подленькая мысль: «Никуда ты теперь не денешься», засела в сознании. Кроме того, перед мысленным взором все время возникало лицо Светы. Говорили мы мало, в основном Лена. Она не замечала моей холодности, а может быть посчитала, что я сержусь на нее из-за Горецкого, но, поскольку, никакой вины за собой не видела, не придавала этому значения.

Когда пришло время прощаться, мы, с минуту, стояли молча. Пауза грозила затянуться надолго. Поняв это, Лена вздохнула и собралась уже уходить, когда я, очнувшись от оцепенения и обругав себя мысленно «скотиной», обнял ее. Она доверчиво уткнулась мне лицом в грудь. Я чувствовал, как вздрагивают ее плечи и сердце колотиться часто-часто, мое же отсчитывало положенные семьдесят ударов в минуту. И только когда Лена подняла голову и протянула губы для поцелуя, в моей еще не зачерствевшей душе родилось теплое, благодарное чувство.

8

Два дня я не видел Анатолия Николаевича, а на третий день, к вечеру он появился в моей палате. Поздоровался, присел на стул рядом с кроватью. Выглядел доктор странно — взъерошенный какой-то, с лихорадочным блеском в глазах.

— Как ваши дела, Валерий Сергеевич? — начал он разговор. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — ответил я, хотя чувствовал себя очень скверно. — А вы, что? Тоже приболели?

— Да, есть немного… Я еще три дня буду на больничном. Вот зашел на минуту по делу и вас решил проведать…

Доктор явно хотел о чем-то поговорить со мной, но, похоже, не знал с чего начать.

— Знаете, Валерий Сергеевич, — решился он, — меня заинтересовали ваши, э-э… назовем их «снами». Вы только не подумайте, ради бога, будто я решил, э… как бы это сказать… что считаю вас душевнобольным. Нет, я уверен — дело здесь совсем в другом… А, как вы сами их объясняете?

Я ни сколько не удивился его вопросу. И даже ожидал, что он заговорит именно о моих «снах», поэтому ответил спокойно:

— Не знаю. Только на сны, как вы их называете, это не похоже. Я скорее объяснил бы эти видения внушением, чем-то вроде гипноза. Только не знаю, кто бы мог проделать со мной такую штуку. Не вы же?

— Нет, нет, что вы, — отмахнулся доктор. — Какой гипноз! Я в нем не смыслю ни черта. Да и с какой стати?

— А, кто-нибудь еще?

— Кто? Из нашего персонала? Нет, это исключено.

Повисла продолжительная пауза.

— Вы довольны своей жизнью? — неожиданно спросил Анатолий Николаевич и тут же уточнил:

— Не теперешним вашим состоянием, а тем, как вы жили до сих пор?

Не самое удачное время он выбрал для разговоров о смысле жизни. А может быть, наоборот. Подвести итог, находясь у «последней черты», что ж, красиво, наверное. Со стороны. Мне же философские откровения представлялись сейчас пустой и вздорной болтовней. Но разговор с врачом отвлекал, хотя бы на время, от мрачных мыслей. Я ответил ему, покачав головой отрицательно.

— Простите, пожалуйста, если мой вопрос показался вам нескромным, — продолжил доктор. — Я хотел спросить: не возникало ли у вас желания, э… начать все с начала?

— Возникало, — ответил я, — как и у всех, вероятно.

— Нет, есть, наверное, люди, которые ничего не хотели бы менять. Но большинство, думаю, не отказалось бы… И я, тоже. Старею. Начинаю о жизни задумываться… Что когда-то поступил не так, как надо бы. Упустил что-то важное…

— А, что, это возможно? — перебил я его. — Начать заново?

Анатолий Николаевич вздрогнул.

— Не знаю, — сказал он тихо, почти шепотом.

9

Я опять схлестнулся с историчкой. А ведь раньше решил, что впредь не стану ее дразнить политически вредными высказываниями. Фигурировать в роли диссидента, мне не улыбалось. История такая дисциплина, в которой иметь свое мнение, тем более идущее в разрез с утвержденной доктриной, вообще не допустимо. Это я прекрасно понимал, поэтому добросовестно почитал перед уроком учебник. Предчувствие, что Елизавета вызовет меня отвечать, не обмануло. Я вышел и довольно монотонно доложил заданный урок. Речь шла о событиях лета 18 года. На этот раз я не позволил себе никакой отсебятины и что бы историчке не удовлетвориться этим, так нет, словно по чьему-то наущению, она стала задавать мне дополнительные вопросы.